помутневшие края

Можно сказать, что коллективный субъект существует, но без правильного концептуального аппарата получается дугинизм или ещё какая-нибудь каббала, где общество — большой человек, у которого соответственно кто-то голова, а кто-то жёппа.

Психоанализ уже назвал правильно это режимом воображаемого. Воображаемое длит себя пополнением людских элементов, которые формуются подражанием. Воображаемое — это подражаемое. Но в современном субъект-объектном функционировании языка трудно выразить то, что легко выражал эргативный язык архаики, поэтому мы в основном говорим, что человеком не рождаются, а становятся и это звучит, будто человек становится как бы сам, что ребёнок растёт. Но на самом деле становление — это формовка социальными обстоятельствами и подражание работает как принудительное: это не ребёнок подражает окружающим, а ребёнку подражается и он втягивается в орбиту воображаемого его гравитационным полем.

Коллективный субъект — это состояние отношений людей, в котором слабо развиты символические формы речи, а всё плотно связано с этикетом, с языком жестов и поступков, поэтому вся архаика пропитана нерабочими в наше время явлениями типа чести, верности, достоинства и прочего подобного. Всё это свойства и функции общего тела, отрыв из которого происходит переходом в режим символического, где как бы вся культура человечества сосредотачивается в личности, вырывая её из него для автономности. Это и выражается историческим озарением и приданием священного статуса именам, поскольку эмансипация и инкапсуляция начинается с имён, которые рождаются в воображаемом как оклик, а затем провоцируют на появление абстракции местоимения, расчерчивая символическую карту социальной местности.

Распад символического для индивида выражается разными формами угасания личности, таких как деменция. А в общественных масштабах это выражается распадом дискурсов, перетеканием их в состояние мифологического наратива и откатом к функционированию коллективного субъекта воображаемого, где снова становятся рабочими манеры, стиль, этикет.

Что мы и видим по традиционалистам, которые наряду с завитушками на усах и пафосными заявлениями о чести трансформируют человеческий идеал и возвращают в него мистические элементы типа вечной души и сотворённости богом, одновременно теряя теоретические представления об обществе. Ибо в такой картине мира нет ничего кроме общества, которое и есть коллективный субъект и который не осознаётся, а ощущается через принадлежность ему. И многие тоскуют по нему рефлекторно, из-за символической недоразвитости, не осознавая этого. Даже те, кто выступает против, такие как Джемаль, который всё равно свою доктрину построил на призыве Корана создать определённую общину касты воинов, самопожертвенный исторический рывок которых должен по пророчествам активировать поддержку трансцендентного субъекта и закончить мир приходом Мессии. А почему это не работает индивидуально? А потому, что в сборке индивидуальных осколков бога и весь смысл: нужен единый сюжет истории, который подразумевает и единого субъекта, который и есть коллективное тело «стаи» человеческих рыб, ориентируясь на течение воды бытия, несущихся в едином порыве для слияния с бесконечно-вечным.

Но присутствовать можно только индивидуально, поскольку коллективный субъект не может произвести радикальное сомнение, у него нет символического. И поэтому отрицание коллективного субъекта — это перформативная необходимость для индивидуального присутствия, это собственно и есть радикальное сомнение как способ удерживать себя на расстоянии от водоворота коллективного субъекта.

Дугин много раз прямо называл психоанализ Лакана сердцевиной модерна и соответственно врагом традиции. Именно за то, что Лакан даёт такую индивидо-центричную картину мира, в которой манерность Дугина оценивается как отклонение в развитии, а не как идеал. Со всеми вытекающими последствиями.

Всё течёт и изменяется. Присутствие интериоризирует текучий хаос, делая из него цепочку логических замираний. Абстрактные принципы не чувствительны к течению времени: дважды два четыре и до «сотворения мира», и после. Концептуальная пустота возникает в способности субъекта застывать в своём присутствии, стартуя с монотонной темноты закрытых глаз как модели безвременья.

Загадка времени быть может не так сложна, как загадка безвременья, доступного в мышлении. Время — это лишь способ измерения движения. Для него нужно внутреннее сердцебиение как измерительный эталон внешних процессов. Но движение по своей природе остаётся недоступным вскрытию, потому что всякая попытка вскрытия реализует его в себе с тыла.

Мы можем говорить о состояниях только логически, определяя их как ступени протекания, как фазы процессов. Благодаря соотнесению двух процессов мы можем знать, какой течёт быстрее какого, и использовать медленный как основу быстрого. Стрелки часов движутся только потому, что сделаны из кажущейся неподвижности. Но если всмотреться внутрь, можно обнаружить бурную жизнь атомов, вокруг которых носятся какие-то электроны, показывая подвижность неподвижного. Если вернуться к этим часам через миллион лет, то от их неподвижности не останется и следа: их формы смажутся, растекутся, превратятся в прах.

Когда субъект говорит о неподвижности, он говорит про объект как свою опорную точку замирания. Сюжетность присуща субъекту, объект — лишь фаза её логической пульсации, он построен из безвременья пропорций, статичных соотношений чего-то с чем-то. Это как ходьба, которая реализуется чередой остановок движения, используя опоры ног. Или как дыхание, застывающее на пределе вдоха и выдоха. Присутствие, переливаясь от бдения к бдению через провалы сна, пульсирует такой же чередой замираний, схватывая вспышкой кадр объективности, на который опирается в своей экзистенциальной ходьбе как прерывистом протекании своего сюжета от кадра к кадру.

https://youtu.be/JEoe_6gQk0I

Есть ощущение такой проблемы.

Оценки текущей эпохе всегда запаздывают, а в интенсивности перемен они запаздывают сильнее, волатильность оценок растёт и качество снижается, поскольку «схватить эпоху в мысли» становится труднее до невозможности.

В каждую эпоху была какая-то проблема, решение которой порождало другую эпоху. В архаичности были другие представления о человеке и проблема осознать образование, поэтому господствовали реинкарнационные верования, принципы посвящения и таинств. Затем осозналась необходимость распространения знаний и возникла эпоха просвещения, массового образования, которое породило индустриальную эпоху массового производства и массмедиа.

И на мой взгляд сегодня есть тоже такая проблема, которая не осознаётся и её решение тянет на новую эпоху. Решение я не знаю. Да и оценка проблемы может быть ошибочной по описанным выше и ниже причинам. Хотя, к чему-то она точно относится, возможно даже к эпохе.

Мы соревнуемся по старому принципу, обуславливающему иерархию авторитетов и догматичность отношения к знанию, которое доступно для освоения полностью. Диверсификация культуры и общественное разделение труда объективно это подрывают. Но бесконечно дробиться культура не может, слишком узкие специализации добрались уже до быта и порождают аутичные расстройства. Возникает состояние, в котором решения в культуре уже есть, но доступа к ним у тебя нету и ты о них даже никогда не узнаешь. При этом затруднения доступа не осознаётся и поэтому продолжает господствовать мнение, что проблема в какой-то лени или генетике, в то время как объективно закрыты возможности.

И этот рефлекс, родом ещё из архаики, работал на приход индустриальной эпохи, идейной стратификацией ритуально способствуя созданию почвы для общественного разделения труда, как бы предвосхищая грядущее. Но сегодня мы здесь — в этом грядущем. И разделение труда настолько велико, что ты не можешь прожить ещё одну жизнь для освоения другого массива культуры. А господствующий язык не вносит ясности в эфир и ты даже прямо сказанное можешь не понять, потому что оно требует другого жизненного контекста, который ты никогда не обретёшь. Культуру объективно становится невозможно освоить и ты вынужден изобретать её с нуля, хотя всё может лежать будто рядом, но из-за какого-то распада языка оно недоступно.

Это по-своему хорошо заметно по ллмкам, которые дают пояснение, но таким языком, в котором нарушена смысловая цельность при формальной вроде бы правильности, типа: «ты хоть высыпаешься? — куда?» или «сколько сейчас голов у Криштиану Роналду? — одна». Так два носителя формально одного лексикона не могут вступить в контакт для культурного обмена. Индивидуальные ощущения от мельтешащей жизни создают им уверенность в доступности всего, в прогрессе и собственной эффективности. А со стороны — это обилие людей делающих сизифов труд, потому что не могут передать и принять культуру, переизобретают то, что уже есть и навсегда утрачивают то, что не смогли перенять.

Это в разной мере было всегда, но сегодня становится системным принципом самоотравления по естественным причинам: накопительный принцип культуры + смертность человека и необходимость его становления для самостоятельности + рост населения (и особенно последующий спад) + разделение труда = специфическая парадигма, где аутичный субъект захлёбывается в информации, от интоксикации которой в бреду теряет культуру в полной уверенности её перенятия и развития. Если одним словом выразить симптом этой проблемы — зашоренность.

И то есть пока кто-то кого-то упрекает в том, что он дескать не удосужился пойти и поучиться от умных людей как надо, возможности для этого научения просто закрыты, поэтому не факт, что умные люди реально умны. Обстоятельства стали другими, а люди ведут себя по-прежнему. А вопрос, как решать эту проблему упирается в то, что просвещение просто затопило нас информацией и мы захлёбываемся, поэтому очередное теоретическое решение лишь делает вклад в саму проблему и добавляет воды во всемирный потоп.

Если указать на то, что является сердцевиной аналитической философии, в чём заключено её стремление к анализу, то это — стремление избавиться от контекста. Это избавление является обратной стороной стремления к формализации. Формализация же — это способ сделать скрытое явным, сведя валяющиеся на периферии элементы в центр восприятия, придав им композиционную цельность.

Но поскольку всё сделать явным невозможно, то мы просто однажды обрезаем контекст и выкидываем «лишнее». Поэтому аналитические философы любят писать на чистой доске формулы, переходя на язык математики, отчасти правильно полагая это способом сведения многозначности к однозначности, выведения из тени всяких подразумеваний, чтобы явно определить, что к сути относится, а что нет.

И поэтому же они одержимы стремлением бороться со здравым смыслом. Но проблема в том, что в здравом смысле скрывается то ядро бытового контекста, выступающего источником смысла в принципе. Здравый смысл — это антропомерное тело языка в режиме воображаемого, которое само исчерпывающей формализации не поддаётся, потому что проистекает из собственного присутствия субъекта, которое он схватить не может. Отбрасывание лишнего для максимальной объективности — это прежде всего отбрасывание субъекта. А избавление от субъекта — это избавление от смысла как от скрепляющего все элементы клея, придающего им форму и цельность.

Где-то тут пролегает граница между аналитической и континентальной традицией философствования. Так называемая континентальная традиция не отбрасывает экзистенциальный контекст, чувствуя его необходимость для осмысленности любых форм мышления. Доведённая же до логического завершения аналитика приводит к эльфийским формулам в никому неизвестной нотации, в которых парадоксальным образом не оказывается ни смысла ни значения и требуются огромные усилия по их трактовке, чтобы найти им часто хоть какое-то практическое применение. И осознавая это, любители математики не находят ничего лучше, чем нести сектантскую пургу, что математика — это красиво!

В айтишке есть концепция технического долга — это несовершенство решений, возникшее по разным причинам типа спешки или нехватки компетентности. Технический долг — это утрата технической актуальности, естественный износ, который нужно компенсировать регулярным восстановлением и профилактикой.

Проблема с господством клерикалов связана с поломками культуры, которые возникают естественным образом как технический долг. Клерикалам постоянно кажется, что они являются концентратом традиции, но всё скорее наоборот — они энтропия традиции, коррозия языка, постоянный распад его логических структур. Потому что это естественное следствие ритуальности. Ты обретаешь привычку решения привычных проблем, но когда проблема пропадает, то и привычка не нужна, а ты инертно продолжаешь прежнюю, не решая новые проблемы, но по привычке решая воображаемые, которые решения не требуют.

Одна из таких проблем, требующих исправления — это понимание государства. Ибо доминирует привычка концептуализации ОПГ вместо государства, трактуя его как власть государя и его монополию на насилие. Даже если (и особенно если) это «коллективный государь»: элита, господствующий класс, высшая раса и прочее подобное.

И если посмотреть в корень проблемы с трактовкой, то там окажется нечто вроде невозможности знать реальный масштаб явления + отсутствие осознания этого. Это упрощает оценку и явление сводится до привычного, а поэтому статистическое модельное понимание подменяется житейскими частными случаями:
- заходит речь про ЗОЖ — «дед пил-курил до ста лет дожил, блеать!»;
- заходит речь про управление — «если такой умный, то чё такой бедный, блеать!»;
- заходит речь про войну — «почему не в окопе, блеать!»;
- заходит речь про демографию — «у тебя сколько детей, блеать!».

Это не позволяет отличать коррупционные процессы от легальных. Как следствие, коррупцию порождает сама же господствующая теория государства, делая ставку на этику сильного, сила которого становится политикой его социальных владений. Сама теория культивирует отморозков всех мастей, которые пробуют свои силы во взятии власти в свои руки. И веками калибрующиеся под них юридические условия делают траектории восхождения на трон шаблонными, заточенными под конкретный тип людей: преступников, нарушителей общественной морали, людей нравственно близоруких и поэтому глуповатых, склонных к обману, к подавлению окружающих и к распоряжению ими как своим имуществом, порождая некий внутривидовой раскол с потенциалом его биологического выражения при длительном его удержании.

Расхожая привычка требовать пруфы не понимая, что это такое — светский ритуал, не менее вредный, чем религиозный.

Есть такое популярное утверждение, что «целое больше своих частей», как якобы сказал Аристотель. Долгое время я не мог найти, где же он это сказал. Оказалось, что я читал Аристотеля в дешёвом переплёте издательства АСТ, которое просто целыми страницами выкидывает текст, видимо подгоняя его под нужный объём, и именно этот кусок был выкинут. Я сам работал много лет в двух издательствах дизайнером-верстальщиком и делал книжки, я знаю, что бывают требования подогнать под количество страниц. Но до такой степени охуеть мне не доводилось. Обычно это делается стилистически, заменой шрифта или уменьшением его размера или интерлиньяжа, а не обрезкой текста.

В общем оказалось, что в pdf полного собрания сочинений Аристотеля советского издания есть это место [1]. Но это как раз случай, когда цитата вырвана из контекста, и если прочитать дальше, то всё станет ясно, что Аристотель не имел в виду этой глупости, что 3 больше 2+1, у него всё нормально с логикой.

Я решил давать пруфы по случаю, надеясь, что люди сами прочитают и убедятся. Например, я поставил ссылку в статье «Холизм» в Википедии. Хотел поставить в Рувики, но эта ещё одна контора пидорасов скопировала мусор с Википедии легко и непринуждённо, а для исправления ошибок требует многоступенчатой регистрации через Госуслуги с заполнением анкеты. Умудряются даже в интернете развести бюрократию.

Но мне попадаются признаки того, что люди неправильно понимают связку 4-х причин Аристотеля, из-за которой бесполезно давать ссылку на этот исходник. Ибо они его уже читали и поняли неправильно.

И понятно почему: аргументы недостаточно предоставить, их ещё надо взять, а для этого надо иметь подготовку и мотив. Если не будет подготовки — ты понять не сможешь. Если не будет мотива — не захочешь. Мотив важнее, он обуславливает возможности подготовки. Вот так нравственность и система ценностей обеспечивает возможности познания. И ты можешь в упор смотреть и ничего не видеть. Поэтому не имеет значения, сколько книг ты прочитал. И пруфы давать может быть бесполезно, они ничего не гарантируют.

Четыре причины Аристотеля — это не разновидности причин, которые в разных условиях проявляются по-разному, а именно связка причин, которая работает вместе всегда и сразу. По сути — это структура самой причинности того, что есть. Четыре причины упрощаются до трёх, поскольку целевая — это стратегическая версия трёх других, которые являются тактической версии целевой, и выражают действие (действенная) субъекта по сведению частностей (материальная) и общего (формальная) в каком-то контексте, который субъекта к этому обязывает (целевая).

Есть и другие формулировки, которые выражают то же самое, например, «в одинаковых условиях одинаковые причины ведут к одинаковым следствиям» или «количество в каком-то порядке даёт какое-то качество». Всё это позволяет понять, что в примерах Аристотеля целое обеспечивается дополнительным фактором сборки, действенной причиной, что полностью согласуется с его концепцией четырёх причин и о чём он там буквально прямо пишет (выделил жирным я):

Ведь для всего, что имеет несколько частей, но совокупность этих частей не будет словно груда, а целое есть нечто помимо частей, — для всего этого есть некоторая причина [такого единства], ибо и у тел причиной их един­ства в одних случаях бывает соприкосновение, в дру­гих — вязкость или какое-нибудь другое свойство по­добного рода.

[1] «Метафизика», Книга 8, Глава шестая, стр. 231.