Игорь Чубаров

Школа перспективных исследований (SAS) ТюмГУ и Тюменская филармония запустили совместный проект 🎼

Он создан для того, чтобы посмотреть на филармонию с междисциплинарной точки зрения и привнести в ее работу современное видение

После отбора заявок участники прошли индивидуальные интервью, и в рабочую группу вошли 7 человек. Итогом их работы станет концертная программа, которую студенты подготовят вместе с филармонией и представят в рамках акции «Ночь музеев»

На первой встрече ребята познакомились с внутренним устройством филармонии и процессами, в которых им предстоит участвовать

Фото: Школа перспективных исследований | SAS

Третий: университету предстоит решить, желает ли он обучать студентов эксплуатации готовой машинной рациональности или выращивать формы совместного суждения, в которых техника остаётся преобразуемой. Это различие не совпадает с выбором между запретом и разрешением ИИ. Запрет может сохранить старую рутину; разрешение — ускорить её. Философское образование начинается там, где студент получает доступ к устройству своей когнитивной среды и право менять распределение операций внутри неё. Такой университет не сообщает молодому человеку, что «критическое мышление» является ещё одной универсальной компетенцией. Он вводит его в пространство, где каждое притязание на универсальность должно предъявить собственную историю, материальные условия, цену и границу переноса.

В этом смысле школа сохранила верность лучшей традиции SAS: она не примирила дисциплины, а заставила их отвечать друг перед другом. История критической теории не позволила философии ИИ забыть капитал и институты; Беньямин не позволил архитектуре забыть то, что исчезает при классификации; практика предпринимательского миростроительства не позволила отрицательной теории считать диагноз действием; Латур не позволил Канту забыть посредников; Кант не позволил Латуру растворить обязательство в сети; университетская педагогика не позволила философии остаться без случая употребления; технический чертёж не позволил гуманитарному рассуждению скрыть отсутствие процедуры. Ни одна позиция не победила, и потому возник предмет.

Этот предмет можно сформулировать как задачу проектирования условий, при которых разделённое мышление сохраняет способность различать собственные части, а совместное производство суждения — находить того, кто за него отвечает. Не автономный человек против автономной машины; не счастливая сеть акторов; не всемирный ассистент, говорящий на языке любого знания. Речь идёт о метастабильной, локальной и подотчётной среде, способной удерживать различия между данными и основанием, выводом и решением, объяснением и оправданием, участием и ответственностью, памятью и обязательством, освобождением и спасением.

После критического жеста начинается более трудная работа: создание такой формы совместного разума, которая умеет не только отвечать, но и менять устройство отвечающего. Её первым признаком будет не красота схемы и не сила модели, а сохранённое право мысли сказать собственной машине: здесь ты должна остановиться.

Post Scriptum Illuminationum:

ПОСЛЕ АВТОМАТИЗАЦИИ КРИТИКИ

«Иллюминации 2026» не завершились созданием новой теории критики, и это, пожалуй, их наиболее достойный результат. Завершённая теория в данном случае слишком легко стала бы тем, против чего была направлена вся работа школы: машиной конвертации разнородных опытов, конфликтов и традиций в единую, административно удобную поверхность. Отрицательная диалектика напоминала, что целое ложно; современная языковая модель добавляет к этой максиме неприятное техническое уточнение: ложное целое теперь производится быстро, дёшево, персонализированно и с превосходным форматированием.

Вместе с тем простого отказа от целого недостаточно. Фрагмент может быть спасением от насилия системы, но может оказаться и маркетинговой нарезкой; сеть способна обнаружить забытых посредников, но также растворить различие между причинным участием и ответственностью; локальность защищает множественность миров, но может превратиться в удобную лицензию на провинциальную безответственность; кантовский предел дисциплинирует притязание разума, но способен восстановить универсальность ценой исторического и телесного опыта; техническая архитектура делает операции воспроизводимыми, но тем самым соблазняет принять воспроизводимость за истинность. Каждая из линий школы сохраняет силу ровно до той точки, где начинает считать себя достаточной.

Поэтому «критический кентавр» следует понимать не как обещание нового сверхсубъекта и тем более не как рекламный образ гармонического сотрудничества человека с машиной. Кентавр, как и положено мифологическому существу, вовсе не обязан быть умнее обеих своих полов. Он обозначает конфигурацию, в которой производство высказываний, поиск источников, сохранение памяти, построение возражений, выбор формы и темпа, распределение внимания и даже инициирование сомнения уже не локализованы в одном человеческом сознании, тогда как обязательство, вина, санкция и право действовать всё ещё не распределяются с той же лёгкостью. Это несоответствие — распределённость когнитивной причинности при нераспределённости нормативной ответственности — и есть центральный философский нерв ситуации.

Из него следуют три окончательных, хотя не завершающих, вывода.

Первый: критика после генеративного ИИ должна изучать не только содержание утверждений, но и инфраструктуру их правдоподобия. Источник, корпус, способ извлечения, системная инструкция, интерфейс, история взаимодействия, институциональный статус документа и пользовательское ожидание входят в суждение не как внешние обстоятельства, а как условия его способности появиться, циркулировать и быть принятым. Трансцендентальный вопрос перемещается в социотехническую среду, однако не исчезает: кто и каким способом установил пространство возможных ответов, что было исключено из него заранее, какой тип опыта стал неслышимым, какое незнание было преобразовано в гладкую связку слов?

Второй: автоматизация критического жеста не отменяет критики, а лишает её прежних удостоверений личности. Ни отрицательный тон, ни ссылка на власть, ни демонстрация скрытой предпосылки, ни перечисление альтернативных перспектив больше не доказывают, что критическая операция состоялась. Критика начинается там, где система способна изменить собственный режим работы: вернуть человеку снятую с него функцию, отказаться от преждевременного синтеза, понизить статус высказывания, запросить источник, сохранить апорию, остановить публикацию, пересобрать корпус или признать, что у неё нет права на вывод. В эпоху генеративных машин критическое мышление проверяется не количеством произведённых возражений, а способностью поставить под вопрос архитектуру, которая эти возражения производит.

ЧЕРТЁЖ И ЕГО ПРЕДЕЛ: КОГДА ФИЛОСОФИЯ СТАНОВИТСЯ АРХИТЕКТУРОЙ

«Чертёж Кентавра» был самой рискованной частью школы: он переводил философские различения в устройство социотехнической системы. Ответ в этой модели — не самодостаточный текст, а след траектории; память — несколько несовпадающих режимов хранения; доверие — статус употребления; критика — способность восстановить условия ответа, обозначить его швы и понять, какие функции делегированы машине.

Но при переходе в архитектуру понятия меняют смысл. Память становится таблицей, сомнение — процедурой проверки, забота — списком рисков, ответственность — полем в реестре. То, что в философии указывало на предел операции, система может превратить в очередную операцию. Так «машина критики» рискует стать обычной системой контроля качества, которая лишь говорит языком гуманитарных наук.

Адорновское «целое есть неистинное» здесь звучит как инженерное предупреждение. Нельзя собрать критическую машину простым сложением философских традиций: Кант, Беньямин, Франкфуртская школа, Латур, Брэндом и Симондон по-разному понимают форму, нормативность, ответственность и технический объект. Их нельзя распределить по модулям и поручить машине синтезировать без потери исходных противоречий.

Это не отменяет архитектуру, но требует строгих условий. Для каждого элемента нужно указывать, какое различение он удерживает, какую операцию делает возможной, что теряется при формализации и кто отвечает за переход от результата к действию.

Некоторые элементы «Чертежа» эту проверку выдерживают:

- Различение источника, фрагмента, реконструкции, предположения и риторического перехода не обещает окончательной истины, но не позволяет разнородным основаниям слиться в один уверенный тон.
- Реестр швов и незавершённого** сохраняет пробелы, которые не всегда нужно немедленно заполнять. Иногда пустое поле точнее сгенерированного объяснения.
- Карта делегирования показывает не только качество ответа, но и то, какие способности человек передаёт машине — и какие рискует утратить.
- Статусы употребления различают гипотезу, интерпретацию, экспертно проверенный результат и материал, недопустимый для публичного использования.

Однако философия не исчерпывается этими процедурами. Франкфуртскую критику нельзя свести к аудиту зависимости пользователя: она ставит под вопрос общественный порядок, который заранее задаёт цели и критерии успеха. Беньяминовский фрагмент — не просто логический разрыв: за ним стоят историческое время и забытый опыт. Кантовская автономия не равна соблюдению норм, а карта сетевых причин у Латура сама по себе не решает, кто отвечает за действие. Наконец, симондоновская индивидуация — не журнал изменений: в ней могут меняться сами границы и единицы системы.

Поэтому зрелость «Чертежа» определяется не числом модулей, а способностью к самоограничению. Критическая архитектура должна показывать различия, которые она не может разрешить. Она становится критической именно там, где умеет признать: некоторые решения нельзя перевести в техническую процедуру, не превратив философию в капитуляцию.

Подводим итоги Иллюминаций-2026:

Алексей Савин, Сергей Градировский, Евгений Блинов, Тимур Щукин, Артём Бранд, Дарья Кичикова, Алексей Нехаев и я собрали на «Иллюминациях 2026» разные — и не всегда совместимые — режимы критики.
Два дня школы не дали нам одной теории критики. И я считаю это главным результатом.
Кант, Беньямин, Франкфуртская школа, Латур, Симондон, Юк Хуэй — не детали универсальной схемы. Они по-разному понимают условия суждения, технику, субъекта, опыт и ответственность. Свести их в гладкий конструктор значило бы потерять сам предмет разговора.
Но школа позволила мне увидеть общую практическую задачу.
В эпоху ИИ критика — это уже не только способность сказать «нет» и не талант найти скрытую предпосылку. Это инфраструктура, в которой можно восстановить происхождение мысли, сохранить разногласие, проверить источник, различить память и архив, локализовать критерий, зафиксировать делегирование и назвать ответственного.
Машина может участвовать в причинности текста. Она может предложить формулировку, связь и возражение. Но нормативное владение высказыванием остаётся задачей человека и института.
Критика без критика возможна как стиль. Критика без ответственности — уже нет.
#Иллюминации2026 #КритикаБезКритика #ФилософияИИ

Андрей Нехаев: грамматика критики и пространство оснований

Мастер-класс Андрея Нехаева (д.ф.н., гл.ред. Омского Вестника по философии, председатель диссовета по онтологии и теории познания ТюмГУ, проф.) возвращал разговор к нормативной структуре критического мышления. Он различал аналитическое, оценочное, аргументативное и перформативное измерения критики. Аналитическое — разложение сложного и различение частей; оценочное — отрицательное эпистемическое, моральное или практическое отношение; аргументативное — предъявление структурных особенностей объекта как оснований оценки; перформативное — публичное, институционализированное действие, способное изменить статус объекта и отношения между участниками.

Это различение защищает критическое мышление сразу от двух редукций. Первая отождествляет его с логической корректностью: будто достаточно распознать ошибку вывода и выбрать валидную форму. Вторая — с негативной установкой: будто критик тот, кто нашёл повод не согласиться. Критика начинается, когда анализ объекта связан с основанием оценки и предъявлен в ситуации, где участники способны ответить друг другу.

Для разговора об ИИ это ключевой ход. Языковая модель чрезвычайно компетентна в производстве аргументоподобных поверхностей: она связывает тезис и основание, реконструирует возражение, маркирует вывод. Но из наличия формы аргумента не следует участие в пространстве оснований. В брандомовском смысле утверждать — значит принимать на себя обязательства и приобретать права на другие утверждения (Brandom 1994); быть участником дискурса — значит допускать коррекцию, отвечать за несовместимости и признавать авторитет других. Машина может вычислять и воспроизводить структуру таких отношений, не занимая в них места, равного человеческому участнику.

Это не доказательство метафизической неспособности машины мыслить. Это указание на институциональную незавершённость. Если система должна стать участником нормативной практики, необходимо определить, как ей приписываются обязательства, что считается изменением позиции, кто исполняет санкцию, как сохраняется история ошибок и что означает её «ответ». Пока эти условия не заданы, модель остаётся мощным генератором ходов внутри игры, правила и последствия которой принадлежат людям и институтам.

Перформативное измерение особенно важно для университета. Критическая реплика на семинаре, рецензия, оценка работы и публичное обвинение могут иметь сходную логическую форму, но различную силу. Их последствия задаются позицией говорящего, процедурой и институциональным контекстом. Машинная система, выведенная в интерфейс преподавателя или экзамена, получает перформативную власть раньше, чем становится нормативным субъектом. Она ранжирует, рекомендует, предупреждает и тем самым меняет судьбы, оставаясь «инструментом» в юридическом описании.

Нехаевская грамматика позволяет сформулировать педагогический минимум: студент должен не только анализировать и оценивать, но связывать оценку с основаниями, предъявлять её адресату, восстанавливать позицию оппонента в сильной форме и допускать изменение собственной позиции. Щедрость реконструкции здесь не является доброжелательностью; это техническое условие критики, позволяющее атаковать действительный аргумент, а не удобный фантом.

В человеко-машинной среде такая щедрость требует особой дисциплины. Модель склонна конструировать симметричные «за и против», создавая видимость справедливости; пользователь — выбирать тот вариант, который удобнее его позиции. Сильная реконструкция должна сохранять чужую онтологию, цену и внутренние обязательства, а не просто усиливать формулировку. Иначе интеллектуальная честность будет симулирована сбалансированным шаблоном.

Но Кант-машина не должна превращаться в готовую техническую спецификацию. Из критической философии нельзя непосредственно вывести «модуль границ», а из космотехники — «интерфейс суверенитета». Она нужна не для окончательной победы над Юмом и Декартом, а для удержания конфликта между их притязаниями.

Главный вопрос лекции поэтому остался открытым: возможна ли машина, способная сделать предметом критики собственные условия?

Пока такая машина всё ещё нуждается в человеческой и институциональной среде, которая решает, что считать основанием, кто вправе его оспаривать и что должно произойти после оспаривания.

Евгений Блинов: от «паровой» критики к Кант-машине*

Евгений Блинов (к.ф.н., профессор ТюмГУ), предложил самокритику критического проекта. Отправной точкой стала формула Бруно Латура о критике, у которой «кончился пар» (2004).

Этот текст часто читают как раскаяние постмодерниста, чьи инструменты деконструкции оказались полезны конспирологам и отрицателям науки. Но Латур отказывается не от критики вообще. Он критикует прежде всего собственный ранний акторно-сетевой радикализм, великолепно научившийся разбирать факты на связи, интересы и действия посредников.

Ранняя акторно-сетевая теория была в этом смысле «суперпозитивистской»: существуют только сети и ассоциации, а субстанции и скрытые сущности избыточны. Такая оптика позволяла описывать лабораторию, технологию, человека и вещь в одной плоскости.

Но сила оборачивалась редукционизмом. Показав, как собран факт, критика не могла объяснить, почему одна сборка лучше другой, что следует сохранить и какое притязание заслуживает доверия. Описание сети само по себе не создаёт нормативного критерия.

Блинов связал эту проблему с различием трёх философских машин у Юка Хуэя.

"Юмовская машина" строит ассоциации, обучается на повторениях и производит ожидания. Современное машинное обучение философски близко этой модели: ему не нужны сущности, достаточно устойчивых корреляций.

"Декартова машина" начинает с основания, формальных представлений и правил дедукции. Эту конструкцию наследовал классический символический ИИ.

Успех нейросетей часто изображают как победу Юма над Декартом. Но индуктивная мощность ещё ничего не говорит об условиях применения модели, границах вывода и нормативной силе результата.

Отсюда возникает «Кант-машина»👈Кантовская критика не выбирает между рационализмом и эмпиризмом. Она исследует условия, при которых возможны опыт и суждение, а также границы, за которыми разум производит иллюзию.

По отношению к ИИ это означает: недостаточно знать, на каких данных обучалась модель и какие закономерности она обнаружила. Нужно спрашивать, через какие формы данные стали для неё предметом, какие ограничения встроены в архитектуру и какие универсалии получают право организовывать мир.

«Кант-машина» Хуэя — не проект кантианского алгоритма. Это способ вернуть историю ИИ в историю метафизики и политики. Вместо привычного вопроса «достигла ли машина человеческого интеллекта?» возникает другой: какая философия уже материализована в наших машинах?

Особенно остро это видно в морали. Alignment может ограничивать вредные ответы, внедрять правила и учитывать человеческие предпочтения. Но поведенческое соответствие ещё не является моральной автономией. Для Канта важно не только действие согласно закону, но и действие из уважения к нему.

Отсюда «кантовский тест», противопоставленный тесту Тьюринга. Тьюринг спрашивает, можно ли по поведению отличить машину от человека. Но действие из долга и внешне правильное действие могут выглядеть одинаково. Чем совершеннее машина имитирует моральное объяснение, тем меньше её ответ сообщает об источнике этого объяснения.

Моральная проблема перемещается от поведения к "архитектуре вменения": кто задаёт норму, кто может её оспорить и кто отвечает за последствия.

Здесь возникает и вопрос технического суверенитета. Он означает не только право владеть сервером или производить локальную версию чужой платформы. Речь идёт о праве определять, какие универсалии, режимы памяти, формы доказательства и отношения человека с техникой будут воплощены в машине. Владение инфраструктурой при импортированной онтологии ещё не является суверенитетом.

Сила позиции Блинова — в отказе считать технологическую архитектуру философски нейтральной. Декарт, Юм и Кант здесь не исторические украшения, а три формы машинности: дедукция из основания, ассоциация по опыту и критика условий и пределов.

Критерий успеха поэтому должен находиться за пределами интерфейса. Не число сообщений, не вовлечённость и не качество финального текста, а изменение способности студента: может ли он без бота определить статус источника, реконструировать позицию, заметить анахронизм, сформулировать возражение, выдержать неполноту свидетельства? ИИ становится педагогическим органом только тогда, когда допускает проверку того, что происходит с органами студента.

Дарья Кичикова и бот «Граф Уваров»: спор как педагогический интерфейс

Доклад Дарьи Кичиковой (директор Школы метапредметных компетенций ТюмГУ) помещал проблему в контекст реформы фундаментальной социогуманитарной части высшего образования первого года обучения, которую осуществляет ТюмГУ в рамках Пилота. Результаты этого образовательного эксперимента, в случае успеха, будут масштабированы на всю систему высшего образования в стране.

Заявленный в ней переход от «формирования универсальных компетенций» к «развитию критического мышления» звучит убедительно, но именно его очевидность требует критики. Компетенция легко становится измеряемым результатом, отделённым от дисциплинарной традиции; критическое мышление, превращённое в ещё одну компетенцию, рискует потерять собственный объект, конфликт и институциональную цену.

Эксперимент с ролевым ботом «Граф Уваров» интересен тем, что избегает наиболее ленивого сценария включения ИИ в аудиторию. На слайдах Дарьи были разведены два пути: пассивный, где ИИ отвечает за студента, и активный, где ИИ спорит со студентом. В историческом курсе это различие содержательно: история понимается не как воспроизведение дат, а как работа с происхождением свидетельства, несовместимостью версий, анахронизмом и достоверностью.

Бот мог использоваться в трёх режимах. Справочный режим быстро вводил в тему, но обладал низким критическим потенциалом. Ролевой предлагал диалог с исторической фигурой, создавая эффект перспективы и исторической эмпатии, однако усиливал риск очарования стилем. Исследовательский режим требовал спорить, уточнять, сопоставлять ответ с источником; именно он давал максимальный педагогический эффект и одновременно увеличивал нагрузку на преподавателя.

Материал эксперимента был значительным: шесть преподавателей, 984 страничных блока диалогов, около 304 тысяч слов, 1398 вопросов к боту. Такая эмпирическая база позволяет уйти от общих рассуждений о «мотивации студентов» и исследовать реальные режимы взаимодействия. Типология вопросов — справочные, проблемно-аналитические, ролевые, анахроничные, провокационно-критические — показывает, что один и тот же интерфейс не производит одного когнитивного эффекта. Значение имеет не наличие ИИ, а структура задачи и режим сопровождения.

Однако оппозиция пассивного и активного использования недостаточна. Студент может активно спорить с машиной, оставаясь внутри заранее сгенерированного пространства позиций. Он задаёт вопросы, получает возражения, чувствует интеллектуальное сопротивление — и всё же не встречается ни с архивной чуждостью источника, ни с реальным риском непонимания другого. Ролевая модель способна превосходно имитировать историческую убеждённость, но у неё нет биографической ставки, социального положения и будущего, которое было у говорящего. Она производит правдоподобную внутренность позиции, собранную из корпуса и современных ожиданий.

Поэтому «Уваров» продуктивен не как виртуальный исторический субъект, а как машина проблематизации представительства. Сильное упражнение начинается, когда студент спрашивает не только «что сказал бы Уваров?», но и «из каких текстов, жанров и историографических решений построена эта речь?», «какие несовместимые источники были сведены в один голос?», «какой современный вопрос заставляет нас собирать именно такого Уварова?». Ролевая иллюзия должна становиться предметом анализа, иначе историческая эмпатия незаметно превращается в потребление убедительной стилизации.

Есть и институциональный вопрос. Исследовательский режим требует преподавателя, способного проверять источники, останавливать анахронизмы, разбирать риторику и поддерживать конфликт версий. ИИ не снимает педагогическую работу, а меняет её распределение. Масштабирование без соответствующего роста преподавательской экспертизы с высокой вероятностью вытолкнет курс обратно в справочный режим, только более эффектно оформленный.