Рассказы

Елена, прощаясь, сунула Марине ключ от номера этажом ниже.
— Тебе, похоже, надо выспаться. Ты совсем зелёная. Я позвоню вечером.
Дмитрий задержал её ладонь в своей чуть дольше, чем того требовала вежливость.
— И, кстати, я узнавал: в медпункт аэропорта ищут врача.
Марина дошла до гостиницы пешком, сбросила ботинки и уснула поверх покрывала, не сняв куртки. А вечером Дмитрий позвонил. Через три минуты разговора она снова уснула с трубкой у щеки. Проснулась в шесть утра и села в первый автобус, холодный, пахнущий соляркой. Всю дорогу решала, что скажет маме. В итоге подумала сказать правду. Всю-всю с самого начала.
Она открыла дверь своим ключом. На кухне горел свет. Марина остановилась в дверях. За столом сидели двое. Галина Петровна не в халате, а в синей рабочей куртке с логотипом клининговой компании, с красными натруженными руками на коленях. Напротив неё семнадцатилетний Артём в старой отцовской штормовке, чёрный от угольной пыли и с грязной полосой на щеке. Они подняли головы. Объяснять никому ничего не пришлось.
— Мам, ты же говорила, что работаешь днём в гардеробе, а ты говорила, что у тебя дежурство, — ответила Галина Петровна.
— Про сокращение я узнал ещё в сентябре. Девчонка из регистратуры проболталась. Сократили, мол, твою умницу. А я видел, как ты днём выходила из библиотеки. — Артём не поднимал глаз. — Халат из сумки торчал. Я понял, что ты там прячешься, чтобы мама не узнала.
— И вы молчали. Почему?
— Чтобы тебе не было стыдно, — сказала мама. — Ты ведь так гордилась, что ты врач. Столько сил отдала, чтобы нас вытащить. Нет, Мариночка, ты не неудачница, ты моя гордость.
Она встала, достала из серванта жестяную банку из-под печенья, где раньше хранились пуговицы, и открыла крышку. Внутри лежали мятые купюры, тысячи, пятисотки, сотни. Шестьдесят две тысячи.
— Я мыла офисы по ночам на другом конце города, а этот дурачок тайком бегал на товарную станцию уголь разгружать. Это тебе, чтобы ты ни в какой Новосибирск не уезжала. Я без тебя не смогу.
СЛЕДУЮЩАЯ ЧАСТЬ ВЫЙДЕТ ЗАВТРА
 ПЕРЕЙТИ К НАЧАЛУ ВТОРОЙ ЧАСТИ РАССКАЗА

В кабинете главврача пахло новой кожей и кофе. После коридоров это выглядело издевательством. Тюриков упал в кресло и нажал кнопку селектора.
— Зинаида Ивановна, принесите письма иностранные из нижнего ящика.
Пожилая секретарша, косясь на Марину, положила на стол пачку конвертов с британскими марками. Восемь писем. Последние три не вскрыты. К первому был подколот лист с распечаткой перевода. Елена взяла верхний нераспечатанный конверт и провела пальцем по почерку сына.
— Что это? — Аркадий поднял бровь.
— Ну мы же английского не знаем, — Тюриков вытер лоб платком. — Зинаида прогнала первое письмо через бесплатный переводчик в интернете, а там вышло: «Мы должны доктору Верещагиной денег». Я не стал разбираться, побоялся огласки — думал, так проще всё замять.
Дмитрий хмыкнул.
— «Мы в долгу перед доктором Верещагиной», — прочитал Аркадий. — Вы что, приняли это за денежную претензию?
— Ну я решил, что она вымогает у иностранцев деньги, — Тюриков почти кричал. — Это же международный скандал. И спрятал письма, чтобы не раздувать. А когда пришёл перевод на миллион двести, подумал, что вы откупаетесь. Гущин подсовывал мне бумаги пачками, я подписывал не глядя — доверял ему.
Он перевёл взгляд на Марину.
— Марина Викторовна, я виноват. Давайте решим миром. Я восстановлю вас в должности.
Марина молчала. Аркадий положил на кожаный стол квитанцию.
— Главного бухгалтера сюда и вашего заместителя Гущина.
Пока ждали, никто не сел. Тюриков перекладывал ручки. Елена разглядывала плазму на стене. Марина же смотрела в окно на двор, где водитель скорой мыл из шланга колёса, и вода стекала прямо в яму у ворот, которые обещали засыпать ещё при её ординатуре.
Вошла бледная бухгалтер Нина Васильевна. Следом Сергей Игоревич, высокий, холёный, копия Антона лет через тридцать. Увидев гостей, он остался у дверей.
— Нина Васильевна, — Аркадий показал на квитанцию. — Где эти деньги?
Бухгалтер поправила очки и покосилась на Гущина с плохо скрытым страхом.
— По счёту приёмного отделения проводки нет. Игорь Аркадьевич, вы подписали приказ о переводе спонсорских средств на внутренний благотворительный счёт. Им по доверенности распоряжается Сергей Игоревич. Деньги ушли на ремонт административного крыла и мебель, а оборудование не закупалось.
Тюриков повернулся к заместителю. Гущин побледнел, но вздёрнул подбородок, будто пытаясь удержать остатки достоинства.
— Это целесообразное распределение для имиджа больницы.
— Имиджа? — Тюриков осел в кресле. — Сергей, я же подписывал не глядя. Ты говорил, всё законно.
Аркадий забрал квитанцию со стола.
— Ну а дальше с вами будет разговаривать мой адвокат. Всего хорошего.
Гущин первым выскользнул в коридор, на ходу доставая телефон. В коридоре же Марина вдохнула больничный запах. Антисептик, лекарства, кварц. Шесть лет она приходила сюда каждый день, и вот теперь шла к выходу и ни разу не оглянулась.
На крыльце било солнце. После кабинета с кожаной мебелью холодный воздух казался сладким. Елена достала из сумочки валидол, повертела блистер и убрала. Не понадобился. Аркадий сразу стал звонить адвокату.

Елена же пересела к Марине и обняла её за плечи, как обнимают дочь.
— Я поздно это поняла. Когда рассказала Антону про инсулин, он побелел: «Это же мой отец. Если вскроется, он сядет, ты должна молчать». А я отказалась отзывать жалобу. И через неделю он бросил кольцо на стол в ординаторской со словами: «Выбирай: или я, или твоя идиотская принципиальность». Ещё через две недели Тюриков подписал приказ о сокращении. А слух, что я уехала за границу, пустил Антон. Он знал от отца про ваш перевод, знал, что вы меня ищете. Сотрудникам приёмного велели с посторонними обо мне не говорить.
Аркадий поднялся, опираясь на свою трость.
— Они же крадут у детей, — сказал он ровно. — Ломают жизнь врачу, который спас моего сына, и покупают диваны на нашу благотворительность. Лена, звони Илье.
Тот ответил сразу.
— Мы остаёмся, — сказал Аркадий в камеру. — Утром идём в больницу.
— Пап, — Илья нахмурился. — Не отпускайте её туда одну.
Оставшиеся два часа ночи толком никто не спал. Елену укрыли казённым одеялом со штампом медпункта. Аркадий дремал сидя, уперев подбородок в набалдашник трости. Дмитрия дважды вызывали по рации. У багажной ленты подрались двое пассажиров, а в зоне досмотра кому-то стало дурно от духоты.
Марина сидела у окна, укрыв колени шарфом, и смотрела, как по лётному полю ползёт тягач с жёлтой мигалкой. А в половине восьмого объявили регистрацию на рейс. Марина нащупала в кармане билет, купленный в кредит, и осталась сидеть. Собеседование обойдётся без неё. Дмитрий, сдавая смену сменщику, глянул на неё через плечо и одобрительно кивнул.
К утру туман растаял. Вяземские заехали в гостиницу, где оставили чемоданы. Пока Аркадий брился, Марина умылась холодной водой в общем туалете и собрала волосы в пучок перед мутным зеркалом. Елена заставила всех съесть по омлету в буфете. Марина жевала и не чувствовала вкуса.
Такси остановилось у городской больницы. Вышли четверо: Аркадий, Елена, Марина с серым шарфом на шее и Дмитрий.
— У меня выходной, — сказал он ещё в машине, — а лишний свидетель вам не помешает.
Главврач, низенький, полный, с влажной лысиной, ждал в холле с букетом гвоздик. Ему уже доложили, что лондонские спонсоры вернулись.
— Аркадий Вячеславович, Елена! — Тюриков заспешил к ним, улыбаясь. — Какое досадное недоразумение вышло. Я как раз подготовил отчёт.
Вяземские расступились, и букет в пухлых руках дрогнул. Перед ним стояла Марина, рядом — высокий мужчина, с которым Тюрикову сразу расхотелось спорить.
— Я Верещагина.
Лицо главврача пошло пятнами.
— Что вы здесь делаете?
— Вы сказали нам, что она уехала за границу, — произнёс Аркадий. — Вы солгали, Игорь Аркадьевич.
— Пройдёмте в кабинет, — сказал Дмитрий. — Не в холле же.
Тюриков сунул букет растерянной регистраторше. Лифт не работал. На двери висела пожелтевшая картонка ремонта. Поднимаясь пешком мимо обшарпанных зелёных стен и каталки с порванным дерматином, Аркадий отдыхал на каждом пролёте. На площадке второго этажа санитарка тётя Валя, увидев Марину, уронила тряпку в ведро и перекрестилась. Под ногами скрипел тот же линолеум, вздувшийся пузырём у ординаторской. Здесь ничего не изменилось, кроме одной двери.

Врача выгнали из больницы за спасение чужого сына. А когда спонсоры приехали её искать, главврач соврал, что она уехала за границу/ 2

На телефоне Марины, лежавшем у кружки, светились два пропущенных. Мама, последний полчаса назад. Часы над дверью показывали половину пятого. В такое время мама спала, ложилась после программы «Время», а вставала в пять варить Артёму кашу.
— Простите, мне нужно позвонить. Мама думает, что я на суточном дежурстве.
Она отошла к окну. Туман за стеклом уже синел к утру. Гудки шли долго.
— Да, доченька, — голос Галины Петровны звучал ровно, но с одышкой.
— Мам, я задержусь на смене. А ты почему не спишь?
В трубке плеснула вода. Металлическая дужка стукнула ведро. По кафелю зашаркала тряпка.
— Мам, ты где? Что это?
— Да соседи сверху поливают. Трубу опять прорвало, воду собирают, а я уже ложусь.
— Спокойного дежурства.
Гудки оборвались. Марина прижалась лбом к холодному стеклу. Этот звук она знала с детства: так мать мыла полы в чужих подъездах, а говорила, что давно работает гардеробщицей днём. Выходит, обе они врали друг другу, чтобы уберечь.
Марина вернулась к столу.
— Хотите знать, за что меня уволили на самом деле?
Все трое посмотрели на неё.
— Полгода назад к нам привезли восьмилетнюю девочку. Похожий случай с диабетом, почти кома. Мы её вытащили, а её мать Оксана показала мне картриджи с инсулином. Вера — льготница, и инсулин для неё получали бесплатно в одной аптеке. Картридж был недозаполнен. Вода или физраствор. В итоге мать колола ребёнку пустышку. — Голос у неё задрожал. — После смены я поехала в эту аптеку с картриджем и накладной Оксаны, пригрозила полицией и заставила показать документы на партию. Препараты, которые наша больница списывала как просроченные или битые при перевозке, уходили туда и продавались. А льготникам, детям выдавали брак. Аптека принадлежит двоюродному брату нашего заместителя по снабжению Сергея Игоревича Гущина.
— Господи, — Елена прижала ладони к щекам. — У детей.
— Я написала жалобу с копиями накладных, а её обратно спустили к нам для внутреннего рассмотрения. Главврач запер дверь кабинета, забрал у меня копии и сказал: «Не лезь, девчонка, сгною». Оксане пригрозили опекой, мол, сама неправильно хранила препарат, и она замолчала — испугалась, что у неё отнимут дочь.
— Знакомая схема, — Дмитрий скрестил руки. — Вас убрали. Не сразу.
— Дело в том, что на тот момент я была помолвлена с Антоном Гущиным. — Марина опустила глаза. — Хирург, тридцать один год. Сын Сергея Игоревича, того самого аптечника.
Елена ахнула.
— Мы были полтора года вместе. Он сделал предложение в больничном сквере под сиренью, и мне казалось, что меня наконец-то полюбили. — Девушка криво улыбнулась. — Его мать же, Людмила Викторовна, жена Сергея Игоревича, с первого дня звала меня «Нищенка из барака». На семейных ужинах я мыла посуду на тридцать человек. «Девочке надо приучаться». Она отдавала мне свои старые пальто, чтобы не позорилась перед гостями. На Новый год подарила мне фартук при гостях. Подругам же при мне говорила: «Мой сын заслуживает девушку поярче, зато это старательное, будто муравей». А Антон повторял: «Мама сложный человек, потерпи». И я терпела.
— Любовь не унижает, — сказал Дмитрий.

Марина надорвала газету. На колени выскользнул серый шерстяной шарф в крупной вязке с одной неровной петлёй с краю. Мама вязала его по ночам, когда глаза уже слипались. Он носил его на каждый экзамен. Улыбнулся и гордо говорил: «В этой шерсти запуталась удача». Наизнанку у шва синей ниткой было вышито кривыми стежками: «Вернуть доктору М., когда найду».
Марина поднесла шарф к лицу. Сквозь чужой парфюм пробивался слабый запах маминых духов, которыми та брызгала вещи в шкафу от моли. Горло перехватило.
— Позвоню ему, — Елена достала планшет. — У нас сейчас вечер.
На экране появился худой парень с тёмными кудрями в очках и толстовке с эмблемой колледжа.
— Мам, пап, что случилось? Вы что в больнице?
Елена повернула планшет. Марина сидела, прижав шарф к груди. Илья придвинулся к камере, потом закрыл лицо ладонями и откинулся на спинку кресла. Несколько секунд было только слышно, как он дышит.
— Доктор М., — сказал он наконец. Глаза у него были красные. — Вы нашлись.
— Здравствуй, Илья, — губы Марины дрожали. — Слышала, ты пошёл по моим стопам.
— Пытаюсь. — Он шмыгнул носом. — Столько раз представлял, что скажу вам при встрече, а теперь слова пропали. Когда мне в Лондоне сказали про диабет, я думал, жизнь кончилась. Ни путешествий, ни сладкого, одни уколы. А потом вспомнил, как вы сидели рядом под капельницей и сказали: «У тебя есть болезнь, но ты это не она. Она не заберёт твою жизнь, если ты сам ей не отдашь». И я слышу это каждый раз, когда не хочется колоть инсулин. Мам, пап, не отпускайте её больше, пожалуйста.
Когда связь оборвалась, Дмитрий подошёл и молча положил руку Марине на плечо.
— А теперь о прозе жизни, — Аркадий поставил кружку и достал из папки банковскую квитанцию с синей печатью. — Миллион двести, тринадцатое ноября, для приёмного отделения. Марина, что-нибудь из этого дошло до вашего отделения?
— Ничего. — Марина смотрела на цифры. — За год ни одного нового кардиографа. А ещё стерилизатор сломался. Но зато в декабре делали ремонт в кабинете главврача и у его зама по снабжению. Кожаные диваны, плазма на стене, кофемашина.
Аркадий сжал кулаки. Сорок лет он проверял тетради и привык, что цифры должны сходиться.
— Ремонт, значит. Тогда мы ищем не только врача, но и воров.
СЛЕДУЮЩАЯ ЧАСТЬ ВЫЙДЕТ ЗАВТРА
ПЕРЕЙТИ К НАЧАЛУ ПЕРВОЙ ЧАСТИ РАССКАЗА
Сетка моих каналов в МАКС

— Пульс учащённый, но ритмичный. Губы не посинели. Врача! — гаркнул Аркадий на весь зал.
Марина обернулась к пассажирам, которые уже собирались вокруг.
— Расступитесь, дайте ей воздуху.
Сквозь толпу проталкивался высокий мужчина лет тридцати в оранжевой куртке аварийно-спасательной службы аэропорта с медицинской сумкой через плечо. Лицо у него было усталое, но собранное.
— Спасательная служба, дайте пройти.
Он присел на одно колено рядом с Мариной и расстегнул сумку.
— Фельдшер на дальнем выходе. У неё там свой больной. Что тут у вас?
— Женщина лет пятидесяти, — отчеканила Марина, как на пересменке. — Жжёт за грудиной, головокружение, тошнота. Пульс примерно сто десять. Ритм правильный. Похоже на гипертонический криз из-за стресса. Но коронарный синдром надо исключить. Подайте тонометр.
Мужчина вскинул на неё тёмные глаза.
— Вы что, врач?
— Была, — ответила она, вынимая из его сумки манжету.
— Бывших врачей не бывает, это точно. Дмитрий Баранов, начальник смены. Распоряжайтесь, доктор.
Марина сжимала грушу, а Дмитрий закреплял на пальце Елены датчик пульсоксиметра.
— Сто семьдесят на сто, — доложила Марина, глянув на манометр.
— Её рабочее — сто тридцать, — вставил Аркадий.
— Сатурация девяносто восемь, — прочитал Дмитрий с экрана прибора.
— Это не инфаркт, — Марина сняла манжету и принялась сматывать её. — Скачок давления от духоты и волнения. Дать таблетку под язык — и полегчает. Только в зале ей оставаться нельзя. Есть где её уложить?
— В медпункте. У меня ключи, — кивнул Дмитрий, поднимаясь.
Они повели Елену под руки. Аркадий шёл следом с её сумкой. Пассажиры провожали их глазами, кто-то снимал на телефон.
Медпункт оказался в конце служебного коридора, за дверью с кодовым замком. А через десять минут после таблетки к щекам Елены вернулся цвет.
— Уходит, — она слабо обернулась к Марине. — Спасибо вам.
В медпункте пахло лекарствами и чаем с чабрецом.
— Пейте, Елена, вам сейчас нужно что-то сладкое, — Дмитрий пододвинул ей кружку и вазочку с печеньем. — И вы, Марина, тоже пейте. Ваш рейс перенесли на восемь утра. У вас ведь вся ночь впереди.
Он разлил чай по разномастным кружкам и сел напротив, потирая переносицу. И пока Елена приходила в себя, успел рассказать, что восемь лет прослужил в МЧС, спасал в половодье, доставал людей из разбитых машин, выносил из горящих домов, перестал спать, начал вздрагивать от звука сирены. А после пожара в загородном доме поймал себя на том, что не помнит лиц тех, кого вынес. Утром написал рапорт. Здесь же, в аэропорту, начал заново любить свою работу.
— Мы ведь не с пустыми руками приехали.
Елена потянулась к сумке и достала свёрток в газетной бумаге.
— Это от Ильи. Сказал отдать лично в руки, если найдём.

— А откуда вы знаете? — Аркадий подался вперёд, сжав набалдашник трости. — Вы знаете доктора Верещагину?
— Я и есть Марина Верещагина. Я дежурила в ту ночь.
Елена поднялась. Её сумка соскользнула с колен на пол. Она вгляделась в бледное лицо девушки с тёмными кругами под глазами, всхлипнула и обняла её. От Елены пахло лавандой. Потом она взяла её лицо в ладони и всматривалась, как всматриваются в внучку после долгой разлуки.
— Девочка наша. Аркадий, мы её нашли.
Марина растерянно гладила её по спине. Аркадий с трудом поднялся. Бывший учитель математики, человек старой закалки, он прикрыл рот ладонью, и Марина увидела, как вздрагивают его плечи.
— Доктор Верещагина, — сказал он хрипло. — Марина, спасибо вам за сына.
Они сели втроём. Елена так и не отпускала её руки.
— Как Илья? — спросила Марина.
— С ним всё хорошо. Без последствий. — Лицо Елены оживилось. — Врачи в Лондоне хвалили вашу первую помощь. У него помпа, он следит за питанием. Но главное не это.
— Да, он ведь учился на экономиста, — продолжил Аркадий. — Терпеть при этом не мог цифры, а после той ночи сказал: «Папа, я хочу быть как та девушка, в сером шарфе». Бросил экономику. И сейчас на втором курсе медицинского колледжа, хочет работать на скорой.
— Он вам писал, — добавила Елена. — Восемь писем за два года. По-английски, по-русски он пишет с ужасными ошибками, стесняется. А ответа не было. Мы звонили, нас не соединяли.
— И тогда я продал часть акций, — Аркадий выпрямился. — Год назад, в годовщину той ночи, мы перевели благотворительному фонду вашей больницы миллион двести тысяч. В назначении платежа я сам писал: «для оснащения приёмного отделения в честь доктора Марины Викторовны Верещагиной».
Марина охнула. Для неё это была огромная сумма. Отчёт им не прислали. Аркадий ударил тростью.
— Мы прилетели три дня назад, наняли переводчика, пошли к главному врачу, спросили, где оборудование, где доктор, — он замямлил.
Елена сдавила руку Марины.
— Сказал, что деньги ушли на общие нужды, а про вас сказал: уволилась, не справилась с нагрузкой. Кажется, уехала за границу.
А ведь Марина думала, что знает, за что её уволили. Теперь выходило, причин было больше. Деньги, присланные в её честь, куда-то исчезли, и она могла об этом узнать. Молодого врача без связи проще было убрать, чем объяснять, куда делся миллион. Значит, дело было не в ней. Она хороший специалист. И от этой мысли хотелось одновременно рассмеяться и заплакать.
— Мы собирались идти в полицию, — сказал Аркадий. — Но тут туман, рейсы отменили. Лена совсем извелась.
Елена отпустила наконец руку девушки. Её лицо стало серым. Она схватила ртом воздух и прижала ладонь к груди.
— Лена, — Аркадий обнял жену за плечи. — Что с тобой?
— Жмёт за грудиной и в ушах звенит.
Марина опустилась перед ней на колени. Увольнение, долг, страх — всё отступило куда-то далеко.
— Посмотрите на меня. В левую руку отдаёт, под лопатку?
— Нет, только жжёт. Тошнит.

Врача выгнали из больницы за спасение чужого сына. А когда спонсоры приехали её искать, главврач соврал, что она уехала за границу/ 1
Октябрьская ночь выдалась туманной, и аэропорт насквозь провонял растворимым кофе и сырой одеждой. Вторые сутки за окнами висела мутная пелена, вылеты то и дело откладывались, и пассажиры, не выдержав ожидания, засыпали прямо на рюкзаках да на свёрнутых куртках. Марина пристроилась на скамейке возле камер хранения, подсунув под себя рюкзак со стёртыми лямками, а в нагрудном кармане у неё лежал билет до Новосибирска. Там завтра ровно в двенадцать её ждали в частной клинике — предстояло собеседование, на которое она возлагала куда меньше надежд, чем хотелось бы. Она обернулась на звук голоса.
— Аркадий, нас тут третий день за нос водят.
Женщина говорила совсем рядом, и её слова перекрывали ровный шум зала.
— Все в один голос твердят, будто она уехала за границу. Уволилась, мол, и уехала. А Илья так на неё рассчитывал. Ты же сам понимаешь, до чего это для него важно.
Марина вздрогнула. В памяти разом всплыло имя — Илья Вяземский. Два года назад она дежурила в приёмном отделении, когда под утро скорая привезла парня лет двадцати, студента из Англии. Бледного, вялого, он почти не отвечал на вопросы и держался за живот. Дежурный хирург Алексей Ильич уже распорядился готовить операционную, но Марина наклонилась к лицу парня и уловила сладковатый запах прелых яблок — ацетон.
— Подождите, — она встала у каталки. — Это же не хирургия. Чувствуйте запах. Нужен сахар крови срочно. Я Верещагина, и я не позволю его оперировать без анализа.
— А ты мне тут диагнозы ставить будешь? — Алексей Ильич выругался, но велел медсестре нести глюкометр.
Тот показал запредельные цифры. Илья не знал, что болен диабетом. Под общим наркозом он бы погиб на столе. Парня экстренно подняли в палату интенсивной терапии. Всю ночь Марина не отходила от его койки, ставила капельницу с инсулином, выправляла электролиты, считала пульс. Под утро он пришёл в себя. Открыл глаза, и Марина сняла с вешалки свой серый шарф, связанный мамой, и укутала ему плечи.
— Вы спасли мне жизнь? — спросил он по-русски с сильным акцентом.
— Спи, всё будет хорошо.
Она сама дозвонилась его родителям в Англию и успокоила мать, у которой началась истерика. Утром Илью увезли в областной центр, и больше Марина о нём ничего не слышала. Дальше были обычные дежурства, долг, и та ночь затерялась среди сотен других.
И вот теперь его родители сидели в двух шагах от неё. Захотелось подойти, спросить, как Илья, сказать, что это она. Но Марина медлила. Она слышала только обрывок разговора, и слова Аркадия о том, что кто-то ответит и заплатит, она поначалу приняла на свой счёт — будто её ищут, чтобы обвинить. Потому и отступила за бетонную колонну, прижалась спиной к холодному бетону и боялась даже выдохнуть.
— Не злись, Аркадий, — донеслось до неё. — Медсестра говорит, они не знают, где врач Верещагина.
— Врут, — мужчина ударил тростью об пол. — Как можно потерять такого специалиста?
— Мы ведь так и не сказали ей спасибо, — голос женщины сорвался. — Не она бы — наш мальчик лежал бы в земле. Я хотела бы посмотреть ей в глаза.
Марина выдохнула. Аркадий злился вовсе не из-за врачебной ошибки. Он злился на больницу, которая потеряла её след. Её искали, чтобы поблагодарить. Слёзы, которых девушка не позволяла себе два месяца, потекли сами. Марина вытерла их тыльной стороной ладони и вышла из-за колонны.
— Простите! — голос срывался. Она откашлялась. — Простите, пожалуйста. Случайно услышала ваш разговор. Вы обсуждали Илью Вяземского, кетоацидоз два года назад.
Елена подняла на неё глаза.

— А кольцо будет? — поинтересовалась Полина с лукавой улыбкой.
— Знаешь, мне кажется, в честь тебя мы сделаем кое-что получше. Выпустим новые конфеты, и будут они называться «Полина», — серьёзно ответил Максим. — А насчёт кольца размер не знаю, побоялся без тебя покупать.
— Да, кажется, мой идеальный мужчина может существовать, — просияла Полина.
Она обняла своего избранника и вдруг поняла, что он уже держит в руках первую коробку новых конфет. Она открыла её, чтобы попробовать, и ахнула. Внутри каждого отделения вместо конфеты лежало кольцо. Максим же стоял и улыбался. Она его поняла. Этот человек ради неё действительно ничего не пожалеет.
А свадьба состоялась через три месяца. Полина подумала, что папа бы понял её. Правда, они не стали закатывать пышных торжеств, а вместо этого устроили выезд всем коллективом на пикник. Расписались же просто в загсе без лишних свидетелей. На торжестве были мама Полины Ирина и Тамара Семёновна. Глядя на носящихся по поляне детей сотрудников, Полина тихонько сказала мужу:
— Вот бы и нам через годик быть здесь с коляской.
— Хорошо, поработаем над этим, — пообещал Максим. — Кстати, тебе придётся перестать дневать и ночевать на фабрике и в офисе. Отпусти немного поводья. Всё же хорошо.
Фабрика из убыточной превратилась в процветающую.
— Честно говоря, не знаю, как это сделать, — печально улыбнулась Полина. — Ну а может, оно и к лучшему.
Максим поцеловал её ладонь.
— Тогда буду приглашать тебя на свидание во всякие интересные места, на склад там или в столовую.
— Ага, к воротам на разгрузку, — покатилась со смеху Полина. — Как же здорово, что ты у меня есть.
А через год на пикнике, которые решили сделать корпоративной традицией, хозяйка фабрики уже была с внушительным животом, а на следующий день после праздника уже родила девочку. Муж всегда был рядом, всегда держал её за руку. И Полина знала точно. Её дочке повезло с отцом, точно так же, как и ей самой.
 ПЕРЕЙТИ К НАЧАЛУ ФИНАЛЬНОЙ ЧАСТИ РАССКАЗА
Сетка моих каналов в МАКС

— Да мы просто развлекались, а люблю я только тебя, — говорил он вслед удаляющемуся автомобилю бывшей невесты.
Но её больше это не интересовало. Ей внезапно стало куда интереснее проводить время на кондитерской фабрике. Там Максим постепенно вводил молодую хозяйку в курс дела. Они много смеялись, но вот с разговорами дело шло туго. Максим от природы был молчуном. Зато с ним можно было заварить чай на газовой горелке, а потом пить его из железных кружек прямо на крыльце фабрики. А ещё искать поставщиков, спорить до хрипоты о сортах и качестве какао. Они постепенно сближались, не прилагая для этого видимых усилий. Максим провожал её до дома, а потом встречал с утра, чтобы подбросить на своём авто до фабрики. И никто не считал это чем-то предосудительным.
В один из вечеров Тамара Семёновна неожиданно пригласила Полину к себе в гости. Девушка пришла смущённая, не зная, чего ожидать. Ну а хозяйка после сытного ужина выложила на стол альбомы с фотографиями. На первом же снимке Полина узнала отца. Тот, молодой и весёлый, с хохотом грузил сырьё, а вот спал в сапогах, прямо на мешке с сахаром. Смена была авральная.
— Умаялся, — рассмеялась хозяйка дома.
— Я никогда папу таким не видела, — сказала Полина.
— Ой, казалось, он был такой человек в себе, замкнутый, холодный, никогда не раскрывался до конца, даже с близкими. Ну так судьба его помотала, — вздохнула Тамара Семёновна. — Мы с юности крепко дружили, в одной лыжной секции втроём занимались: я, отец твой и муж мой покойный. Тогда, конечно, никто ни на ком женат не был. Парни за меня вроде когда-то боролись, но уважали друг дружку.
— И как же вы сделали выбор? — спросила Полина, холодея от мысли, что сейчас услышит какую-нибудь семейную тайну о романе отца с Тамарой.
— А вот смотри, какой раритет. — В одном из альбомов лежала вырезанная часть крышки от коробки конфет. — Наша первая любовь. Фабрика эти конфеты в самом начале запустила, потом уж остальные линии.
— Это в честь ваших чувств, — посмотрела на неё Полина.
— Ну, Андрей думал, что да, — улыбнулась женщина. — А я уже тогда, беременная Максимом, ходила и собиралась замуж за его отца. Ну как думаешь, каков был ответ?
— Выходит, первая любовь так и осталась безответной, — вздохнула девушка.
— Но он довольно быстро утешился, женился на твоей маме, — ответила Тамара Семёновна. — Только муж из Андрея вышел отвратительный. Вряд ли твоя мать была с ним сильно счастлива. Поэтому я никогда ни о чём не жалела. Всё вышло, как было нужно. Я, знаешь ли, верю в судьбу.
— Но он всё равно попомнил, — улыбнулась Полина. — Может, я тоже, как папа, не создана для семьи.
— Ну, это можно проверить опытным путём.
На пороге комнаты возник Максим с огромным букетом.
— Выходи за меня. Конечно, мы выдержим положенный траур, но хотелось бы услышать твоё согласие.