Бабушка перестала ругать родных и готовить завтраки. А когда домашние забили тревогу, их ждал неожиданный сюрприз

Бабушку Евдокию в семье давно уже называли просто бабой Дуней. Она жила в доме своего сына и его жены, занимая отдельную комнату и ревностно следя за порядком во всём доме. Характер у пожилой женщины был суровый, привычки старые, а язык — острый, словно её собственная трость, которую она использовала далеко не столько для того, чтобы опираться при ходьбе, сколько для того, чтобы воспитывать окружающих. В свои восемьдесят семь лет баба Дуня твёрдо усвоила одну главную истину: смысл жизни для женщины заключается в том, чтобы рожать детей, и чем раньше она начнёт это делать, тем лучше для всех.
— Рожать надо как можно скорее, не откладывая на потом, — проскрипела баба Дуня своим дребезжащим голосом, осторожно спуская ноги с кровати.
Собственное материнство она давно позабыла, зато внучек и правнучек наставляла постоянно и настойчиво, а для убедительности изредка тыкала их своей тростью.
— Вот останешься старой девой, синим чулком, тогда будешь свою бабку вспоминать добрым словом, только уже поздно будет, никто тебя замуж не возьмёт.
И вдруг в один далеко не прекрасный день баба Дуня загрустила, перестала по утрам подниматься с постели и, к огромному удивлению домашних, перестала шоркать по коридорам, делая всем назло замечания. Раньше она всегда громогласно возмущалась: «Что я вас, аспидов, растила и кормила, чтобы вы спали до обеда?» — а потом с грохотом гремела кастрюлями на кухне ровно в половине седьмого утра, поднимая всех на ноги. Теперь же в доме стояла непривычная тишина, и семья насторожилась, чувствуя неладное.
— Бабушка, — спросила её пятилетняя правнучка Варя, заглядывая в комнату и хлопая любопытными глазами, — а почему ты на нас больше не ругаешься и не матюкаешься, как раньше?
— Так помирать я собралась, кроха ты моя, девонька, помирать, — вздохнула баба Дуня с какой-то странной интонацией.
Нельзя было понять толком, то ли она сожалела об уходящей жизни, то ли с надеждой ждала чего-то более светлого и правильного, чем этот ваш борщ, который нынче варить все напрочь разучились, даже соли нормально положить не могут.
Варя, ничего не понимая в этих взрослых сложностях, тут же убежала на кухню, где затаилась вся родня, жадно прислушиваясь к разговору.
— У бабы Дуни хорёк сдох! — выпалила девочка на одном дыхании, пересказывая результаты своей разведки.
— Какой ещё хорёк? — глава семейства и по совместительству старший сын бабы Дуни Борис Павлович удивлённо вскинул свои густые кустистые брови.
С этими бровями он всегда походил на Черномора из пушкинской сказки, и про них вполне можно было сказать, что на улице в них свободно гуляет ветер.
— Ну, старенький, наверное, — пожав плечами, предположила Варя.
Ей-то откуда было знать, о каком именно хорьке толкует бабушка, если та никогда ей его не показывала и даже не упоминала о его существовании.
Взрослые переглянулись между собой с тревогой и недоумением.
На следующий же день они пригласили в дом врача — человека собранного, немногословного и сдержанного в своих оценках.
— Что-то бабушке вашей нездоровится, — поставил он свой первый и очень обтекаемый диагноз после беглого осмотра.
— Ясен пень, не здоровится, — Борис Павлович хлопнул себя ладонями по полным ляжкам, выражая крайнюю степень нетерпения. — А то бы мы вас, уважаемый, за просто так, что ли, звать стали?
Врач задумчиво посмотрел на него, потом перевёл взгляд на его жену, Клавдию Петровну, и, чуть помедлив, продолжил уже более уверенным тоном:
— Всё это возрастное, ничего не поделаешь. Но каких-то серьёзных патологий или критических отклонений я лично не вижу. Вы мне лучше конкретно скажите, в чём именно выражаются её симптомы? На что вы жалуетесь?
— Да она мне указывать перестала, понимаете, как обед и ужин нужно правильно варить! — голосом, полным отчаяния, воскликнула Клавдия Петровна, которая и сама давно уже была бабушкой. — Всю свою сознательную жизнь она меня носом тыкала в каждую ошибку, говорила