В трещине между мирами Шнитке посадил цветок. Пярт засеял трещину травой. Благодаря обоим дышать стало легче. Как можно было прийти к этому с музыкой столь разной?
Мы просто соблюдали порядок знаменитого концерта в Таллине, из контрстилистики переходя в прозрачную простоту. Позволяли себе выбор и ответственность. Позволяли себе состояние целительное — состояние tabula rasa.
В финале октября в собор снова телепортировалась среда Московской филармонии. С нею — главные участники: камерный оркестр Musica viva вместе с Александром Рудиным, скрипачи Ольга Волкова, Леонид Железный, пианист, клавесинист Сергей Каспров. Конечно, Ярослав Тимофеев. Состав был так хорош, поскольку готовой была среда — среда Острова Канта.
Две звуковых среды — Concerto grosso #1 и Tabula rasa — оттаивали в соборе посреди недели. Саспенс первой резал пространство, белое становилось черным, а доступная красота немедля обращалась в пошлость. Граница между добром и злом — трагедия двоемирия, которую Шнитке поместил внутрь себя, — постоянно мерцала.
Вторая в пространстве искала порядка космического, упрощала мелодии до элементарных созвучий, дышала в паузах и продолжалась даже тогда, когда у инструментов заканчивались струны, но не исчезала способность звучать — в сознании каждого, кто был в зале.
Что могло соединить вещи несоединимые? Сим-сим в семьдесят седьмом. И новизна, к которой привели долгие индивидуальные поиски.
А еще говорят, в тех же "пределах" писали вселенную. Что неоспоримо, с каждой средой она продолжает расширяться.
Мы просто соблюдали порядок знаменитого концерта в Таллине, из контрстилистики переходя в прозрачную простоту. Позволяли себе выбор и ответственность. Позволяли себе состояние целительное — состояние tabula rasa.
В финале октября в собор снова телепортировалась среда Московской филармонии. С нею — главные участники: камерный оркестр Musica viva вместе с Александром Рудиным, скрипачи Ольга Волкова, Леонид Железный, пианист, клавесинист Сергей Каспров. Конечно, Ярослав Тимофеев. Состав был так хорош, поскольку готовой была среда — среда Острова Канта.
— Главным виновником того, что мы продолжаем показывать лучшее, что есть на русской академической сцене, — говорит Григорий Хуциев, — остается этот зал. Постоянный интерес слушателей к собору и острову позволяет привозить выдающиеся программы КЗЧ без какой-либо посторонней помощи. Без внешнего финансирования.
Две звуковых среды — Concerto grosso #1 и Tabula rasa — оттаивали в соборе посреди недели. Саспенс первой резал пространство, белое становилось черным, а доступная красота немедля обращалась в пошлость. Граница между добром и злом — трагедия двоемирия, которую Шнитке поместил внутрь себя, — постоянно мерцала.
Вторая в пространстве искала порядка космического, упрощала мелодии до элементарных созвучий, дышала в паузах и продолжалась даже тогда, когда у инструментов заканчивались струны, но не исчезала способность звучать — в сознании каждого, кто был в зале.
Что могло соединить вещи несоединимые? Сим-сим в семьдесят седьмом. И новизна, к которой привели долгие индивидуальные поиски.
— Пярт и Шнитке предлагают два разных пути в музыке, — говорит Ярослав Тимофеев. — Шнитке разверзает бездну, показывает трещину. Его задача — не вылечить, а уколоть, вызвать боль, которую каждый может исцелить по-своему, если захочет. Что касается Пярта, он уходит от катастрофичности и заново открывает простоту. Это простота новая, она возникает после пережитой сложности. И в мире Пярта есть выход в бесконечность. В бесконечность в прямом смысле слова: так написана музыка.
А еще говорят, в тех же "пределах" писали вселенную. Что неоспоримо, с каждой средой она продолжает расширяться.
