Далее Ильинка...

В Ильинке разговор начался с дорог и почти сразу ушёл в школу — и это главное, что я там услышал.

Ниже — со слов жителей, с их интонацией. И рядом — то, что здесь держится и работает.

Задача у объезда не критиковать, а собрать ведомость: когда в Законодательном Собрании спорят «откуда вы знаете», у меня должен быть список деревень, фамилий и подписей.

Я уверен, что губернатор эти данные услышит и поддержит — по большинству пунктов решение лежит в его полномочиях и в возможностях района, а не в поиске виноватых.

Дороги. Первое, о чём сказали: раз в неделю, как всегда, грейдируют и подсыпают.
Проезд поддерживают, порядок есть, фонари горят.

Сравнение у людей своё: «у меня в Заречной Новоде так её кучит, хоть засыпься».
То есть дорога здесь не катастрофа — её содержат, но на пределе, и это как раз тот случай, где нужно не новое строительство, а устойчивое финансирование текущего содержания.

Отчётность всегда красивее реальности: по дорогам я ориентируюсь только на то, что вижу сам, а сейчас лёд — весной будет видно больше.

Школа — главная тревога. Разговор о том, что школу вроде собираются прикрывать.
Детей по прописке немного, но по факту больше: в прошлом году было 24, обычно держится в пределах тридцати.
С четвёртого-пятого класса детей возят в Преображенку, и там, по словам родителей, они «как изгои»: отучились и уехали, в общественной жизни участия не принимают, факультативов нет, вечеров нет.

Раньше, говорят, по каждому предмету были факультативы и школа была центром жизни.

Отдельная боль — классы с ЗПР, которые объединили с обычными: «на них внимания нет».

Я готов повторять в Собрании: нужно сохранять сельские школы.

Детский сад. Он в хорошем состоянии: канализация проведена, оборудованы мойка и пищеблок, всё цивилизовано.

Именно поэтому вопрос «а если закроется» звучит особенно обидно — там всё сделано и работает. Закрывать нечего, сад надо сохранять и наполнять.

Работа. Рабочих мест мало. Колхоза нет, бизнес просел, мужчины уезжают вахтой, и то не все возвращаются.

«Женщинам в деревне тяжело» — за этой фразой стоит вся демография села.
Здесь решение не в разовой помощи, а в поддержке местного бизнеса и малых форм хозяйствования: где есть работа, там остаются дети и школа.

Опека и дети в неблагополучных семьях. Самый тяжёлый и конкретный разговор.

Многодетная мать, к которой жительница вызывала милицию дважды: годовалый ребёнок дома один, деньги пропиваются, дети в тапочках на улице, у одной температура.

Ответ опеки — «родительница в адекватном состоянии, а заявитель нет».

Здесь нужны не эмоции, а процедура: письменное обращение через сайт Законодательного Собрания, с приложением всех ответов, и передача в комиссию по делам несовершеннолетних с контролем.

Погибшие дети — это всегда цепочка, в которой кто-то не отреагировал вовремя.

Что здесь работает и на что можно опереться.

Школа — есть, начальная, с учителями, которые, по словам родителей, «за ними как за горленком».

Детский сад — в хорошем состоянии.

Дороги — содержатся, фонари горят.

Ветераны и родственники погибших — здесь их много, и люди активные: одна жительница прямо говорит «я как общественник» и реально ходит, вызывает, добивается.

Волонтёры помогают: «легионеры тоже помогают всем, по тысяче каждый месяц, без пропусков» — это готовая сеть, на которую можно опереться.

Я оставил визитку и номер, договорился о прямой связи и о том, что сделаю общую группу по деревням с активистами: по каждой деревне — свой человек, прямая связь с депутатом.

Родственникам бойцов — отдельно: если не дали выплаты, если проблемы с документами, пусть звонят, юристы ветерановской организации отработают.

Наш музей в Красноярске: не стали ждать, пока его построят, — собрали деньги сами ветераны.

Там комната памяти, куда можно принести фотографию погибшего, туда приходят родители пропавших без вести — «хотя бы где-то постоять».

Кто будет в Красноярске — заезжайте.

Что сказать в итоге.