Всем доброго вечера друзья😉

Меня часто спрашивают, почему я такой...

Почему не могу промолчать, почему лезу туда, где можно спокойно пройти мимо.

И обязательно добавляют: «Смотри, тебя подавят. Съедят. Станешь таким же, как все».

Я отвечаю: не стану.
И хочу объяснить, почему — не в двух словах, а как есть.
Наверное, чтобы это понять, надо сначала узнать, откуда я такой.


Я никогда не был трусом.
Ни в юности, ни потом.
Если нужно было смотреть в глаза — смотрел, не отводя.

Руки не тряслись. Я не боялся тех, кто сильнее, и не заискивал перед теми, от кого что-то зависело.

Не подстраивался под чужой голос, не копировал чужие манеры — не умел, да и не хотел.
Мне всегда было проще быть неудобным, чем удобным и чужим.

Я никогда не молчал, если нужно было говорить.
Никогда не терпел молча, если нужно было бить.
Это не про драки ради драки — это про то, что есть вещи, которые нельзя проглатывать.

Когда обижают слабого, когда врут в лицо, когда бьют по своим и ждут, что ты отвернёшься, — я не отворачивался.
Молчание в такие минуты я всегда считал соучастием.

Меня за это не любили.
Но спорить со мной как-то не получалось: всегда выходило так, что смотрели на меня снизу, не поднимая глаз.

Я не добивался этого специально и не горжусь этим.
Просто так выходило.

Потому что правда, сказанная прямо, всегда ставит человека в неудобное положение — и ему остаётся либо признать, либо отвести взгляд.

Смерти я не боялся.
Ни тогда, когда она была рядом, ни сейчас, когда она просто существует.
Я просто жил: что-то терял, что-то находил, кому-то доверял больше, чем следовало, и за это платил.

Разрушал себя — иногда осознанно, иногда по глупости, — и всё равно шёл дальше.

Уважал тех, кто этого заслуживает, и берёг их.
Это, наверное, единственное, чего я не менял никогда.

Я многое терпел.
Бывало, шёл, когда уже не было сил идти.
И всё это — ради правды, ради того, что я тогда считал правдой.

Я до конца стоял на своём, отрицал очевидное и себя же за это ругал — так же, как сейчас, наверное, ругаете меня вы.

Я много тосковал.
Была боль, от которой ломило голову и не хватало воздуха.
Я долго тогда искал правду — и, кажется, нашёл. Только, увы, не ту.

Вот это, пожалуй, самое горькое: не то, что было тяжело, а то, что искал искренне, верил искренне — а в руках оказалось не то.


А потом пришла война.
И вот здесь надо остановиться, потому что после неё всё остальное меряется по другой шкале.

Я был там, где человеческая жизнь измеряется минутами.
Где в руке — граната с выдернутой чекой, и ты уже знаешь, что будет дальше, а сделать ничего не можешь.
Где рядом умирали те, кого ты знал по имени, с кем делил последнюю воду и последний кусок хлеба, с кем лежал в одной грязи и считал часы до рассвета.
Где привозили ребят, которых уже нельзя было спасти.
Где не доживали до утра те, с кем ты вечером разговаривал.

Я видел это.
Не слышал, не читал — видел своими глазами.
Видел, как умирают дети.
Как убивают людей только за то, что они говорят по-русски и не хотят становиться «не теми».
Как восемь лет люди жили в подвалах, хоронили своих близких и слышали, как весь мир делает вид, что ничего не происходит.
Я видел, что делают с мирными, и знаю цену слову «нацизм» — не из книг.

Мы отвечали ударом на удар.
Не потому, что хотели.
А потому, что иначе было нельзя.
Молчать в такой ситуации — значит быть соучастником.
Я до сих пор уверен: то, что мы сделали, надо было сделать. Тяжело, больно — но надо.

Там я потерял очень многих своих.
Не «личный состав», не строчки в сводках — друзей.
С лицами, голосами, привычками, с планами на жизнь.

Я вернулся оттуда не один.
Я вернулся с ними — с их памятью, с их именами, с их последними словами.
С пониманием, что теперь я живу не только за себя.


Вот теперь можно вернуться к вашему вопросу: почему я такой.
Потому что нельзя пройти через такое и остаться прежним.
Потому что после этого очень ясно становится, что можно потерять, а что терять нельзя.