Зять три года прятал продукты от тещи — а когда огласили завещание, у него отнялся язык

Шорох плотных пластиковых пакетов на кухне каждое субботнее утро раздавался с такой вызывающей аккуратностью, словно разгружали не банальную снедь из сетевого супермаркета райцентра, а секретный военный груз.

Эдуард выкладывал покупки методично, по ранжиру: две палки полусухой колбасы в вакууме, кусок твердого сыра с крупными слезливыми дырками, упаковка импортного кофе в золотистой фольге, связка желтых бананов и шесть баночек вишневого йогурта. Все это с глухим стуком перемещалось на верхнюю полку большого холодильника — ту самую, на которую три года назад была наклеена полоска малярного скотча с крупной синей буквой «Э».

Марфа Васильевна сидела на своем обычном месте — у края подоконника, где в глиняном кашпо буйно цвела коралловая герань. В тонких, прозрачных пальцах с узловатыми суставами старуха держала щербатую кружку с горячей водой, в которую для запаха был опущен сушеный лист смородины. Перед ней на деревянной дощечке лежала круглая, сваренная в мундире картофелина и ломтик черного хлеба.

Она не смотрела на колбасу. Не косилась на бананы. Ее выцветшие, ясные синие глаза скользили по верхушкам дальних лиственниц за рекой, где кружили первые осенние галки.

— Оксана! — не оборачиваясь, крикнул Эдуард в сторону сеней. Голос у него был сухой, с металлической придирчивой ноткой. — Я творог взял двухпроцентный, как ты просила. Срок годности до среды, так что ешь первой. На нижнюю полку не суй, там вечно сырость от бабкиных банок.

Оксана, тридцатичетырехлетняя дочь Марфы Васильевны, неслышно прошмыгнула в кухню. Высокая, чуть ссутулившаяся женщина с мягким, вечно виноватым лицом торопливо подхватила творог, стараясь не встречаться взглядом с матерью:

— Спасибо, Эдик... Я съем, да. Чай будешь?

— Буду. Только сахар наш достань, из синей банки. Бабка вчера опять свой кусковой в сахарницу высыпала, он комками берется, в чашке не растворить по-человечески.

Марфа Васильевна не шелохнулась. Ни одна морщинка на ее сухом, строгом лице бывшей учительницы не дрогнула. Она лишь медленно поднесла кружку к губам, сделала крошечный глоток и аккуратно очистила пальцем краешек картофелины.

Этот порядок завел Эдуард три года назад, аккурат через два года после того, как женился на тихой Оксане и въехал в просторный дом Марфы Васильевны на высоком речном яру.

Дом этот тридцать пять лет назад рубил покойный муж Марфы, Степан Лукич — лучший плотник округи. Сруб звенел смолой, потолки были под три метра, пять просторных комнат, резное крыльцо, русская печь в стыке с голландкой и широкая горница с окнами на речную излучину. Лукич умер десять лет назад, оставив жене крепкое хозяйство и половину дома по закону, а вторую половину отписав единственной поздней дочери Оксане.

Когда Оксана привела Эдика — пришлого парня, работавшего снабженцем на пилораме, — Марфа Васильевна слова поперек не сказала. Встретила пирогами, выделила молодым две лучшие комнаты с видом на реку. «Живите, детки. Дом большой, места всем хватит».

Но у Эдика на жизнь был свой, строго выверенный приходно-расходный взгляд.