Russia
Меня зовут Тень, и это не кличка. Это должность.
На станции Мокрый Лог, в сорока верстах от последней солеварни, есть три вида работы: таскать, варить и плакать. Таскать — для тех, у кого спина. Варить — для тех, у кого терпение. Плакать — для меня.
Плачу я по расписанию. Четыре раза в день, по два соляных гроша за заход, больше не дают, потому что слёзы нынче дешёвые. Заказчик приходит, говорит: «Отец мой, Кулпа, семь лет как помер, хочу увидать его руки». Я сажусь на табурет у корыта, смотрю в соляной рассол и жду, пока в груди не поднимется нужная тяжесть. Потом плачу. Слёзы идут в рассол, рассол кристаллизуется, кристалл отдают заказчику. Он несёт его домой, кладёт под язык перед сном и видит руки отца. Больше ничего. Только руки, потому что за руки платят по отдельному тарифу.
Я хорошо это делаю. Не потому, что жалостливая. Потому что научилась.
— Тень! — кричит из конторы Хозяйка Ветка, у неё голос как ржавый гвоздь в доске. — Купец приехал! С юга, с грузом! Ты чего расселась, корыта сами себя не вычистят!
Корыта сами себя не вычистят, это правда. Я встаю, вытираю руки о передник, иду чистить.
Станция Мокрый Лог — это четыре соляных ямы, два склада, контора, приют на двенадцать коек и столб с колоколом. Вокруг — ничего. Плоская земля, солёная до того, что трава растёт только по краю ложбин, и то кривая. Западный ветер несёт с солончаков белый прах, он садится на всё: на зубы, на ресницы, на бельё, которое сушится. Я не помню, чтобы когда-нибудь ела еду без хруста.
Мне четырнадцать. Я это знаю, потому что Хозяйка Ветка говорит: «Тебе четырнадцать, и ты уже никому не нужна, кроме меня, так что не задирай нос».
Про мать и отца я ничего не знаю. Когда спрашиваю, Ветка говорит: «Привезли. С дороги. С чем привезли, с тем и живёшь». Я спрашивала три раза, все три раза получила по шее и перестала.
Но вот что странно, и я об этом никому не говорю.
Я знаю дорогу. Не эту, не Мокрый Лог. Другую. У меня в голове есть тракт, по которому я никогда не ходила: он поднимается в гору, поворачивает налево у трёх камней, и на седьмой версте начинается сосна, которая пахнет не так, как все сосны. Я знаю, что она пахнет смолой и немного — дымом. Я знаю, как скрипит четвёртая ступенька на крыльце, которого я не видела. Я знаю, что боюсь падать с высоты, хотя выше соляной ямы в моей жизни ничего не было.
Это не воспоминания. Это как чужие вещи в чужом доме, которые стоят так, будто их там и надо.
Купец приехал к вечеру, когда я уже вымыла корыта и получила за это четыре гроша и замечание.
Он был старый и ехал не сам. Его вёз мальчишка-погонщик, а сам он лежал в телеге на тюках с солью, и лицо у него было цвета мокрой бумаги. Я такие лица видела. На станции умирают регулярно, потому что дорога длинная, а соль сушит человека изнутри, как рыбу.
— Плакальщица, — сказал он. Не спросил. Сказал, как говорят название вещи, которую искали.
— Плакальщица, — согласилась я.
— Дойдёшь до моей сестры. — Он выдохнул и закашлялся, и кашель был с хрипом, будто внутри что-то рвалось. — Она в Кулане. У реки. Скажешь: Кулпа велел отдать тебе, что помнит о её руках. Ты заплачешь, отдашь ей соль.
— Кулпа, — повторила я.
— Меня зовут Кулпа, — сказал он. — Ты запомни.
Он умер ночью, и никто не удивился.
На станции Мокрый Лог, в сорока верстах от последней солеварни, есть три вида работы: таскать, варить и плакать. Таскать — для тех, у кого спина. Варить — для тех, у кого терпение. Плакать — для меня.
Плачу я по расписанию. Четыре раза в день, по два соляных гроша за заход, больше не дают, потому что слёзы нынче дешёвые. Заказчик приходит, говорит: «Отец мой, Кулпа, семь лет как помер, хочу увидать его руки». Я сажусь на табурет у корыта, смотрю в соляной рассол и жду, пока в груди не поднимется нужная тяжесть. Потом плачу. Слёзы идут в рассол, рассол кристаллизуется, кристалл отдают заказчику. Он несёт его домой, кладёт под язык перед сном и видит руки отца. Больше ничего. Только руки, потому что за руки платят по отдельному тарифу.
Я хорошо это делаю. Не потому, что жалостливая. Потому что научилась.
— Тень! — кричит из конторы Хозяйка Ветка, у неё голос как ржавый гвоздь в доске. — Купец приехал! С юга, с грузом! Ты чего расселась, корыта сами себя не вычистят!
Корыта сами себя не вычистят, это правда. Я встаю, вытираю руки о передник, иду чистить.
Станция Мокрый Лог — это четыре соляных ямы, два склада, контора, приют на двенадцать коек и столб с колоколом. Вокруг — ничего. Плоская земля, солёная до того, что трава растёт только по краю ложбин, и то кривая. Западный ветер несёт с солончаков белый прах, он садится на всё: на зубы, на ресницы, на бельё, которое сушится. Я не помню, чтобы когда-нибудь ела еду без хруста.
Мне четырнадцать. Я это знаю, потому что Хозяйка Ветка говорит: «Тебе четырнадцать, и ты уже никому не нужна, кроме меня, так что не задирай нос».
Про мать и отца я ничего не знаю. Когда спрашиваю, Ветка говорит: «Привезли. С дороги. С чем привезли, с тем и живёшь». Я спрашивала три раза, все три раза получила по шее и перестала.
Но вот что странно, и я об этом никому не говорю.
Я знаю дорогу. Не эту, не Мокрый Лог. Другую. У меня в голове есть тракт, по которому я никогда не ходила: он поднимается в гору, поворачивает налево у трёх камней, и на седьмой версте начинается сосна, которая пахнет не так, как все сосны. Я знаю, что она пахнет смолой и немного — дымом. Я знаю, как скрипит четвёртая ступенька на крыльце, которого я не видела. Я знаю, что боюсь падать с высоты, хотя выше соляной ямы в моей жизни ничего не было.
Это не воспоминания. Это как чужие вещи в чужом доме, которые стоят так, будто их там и надо.
Купец приехал к вечеру, когда я уже вымыла корыта и получила за это четыре гроша и замечание.
Он был старый и ехал не сам. Его вёз мальчишка-погонщик, а сам он лежал в телеге на тюках с солью, и лицо у него было цвета мокрой бумаги. Я такие лица видела. На станции умирают регулярно, потому что дорога длинная, а соль сушит человека изнутри, как рыбу.
— Плакальщица, — сказал он. Не спросил. Сказал, как говорят название вещи, которую искали.
— Плакальщица, — согласилась я.
— Дойдёшь до моей сестры. — Он выдохнул и закашлялся, и кашель был с хрипом, будто внутри что-то рвалось. — Она в Кулане. У реки. Скажешь: Кулпа велел отдать тебе, что помнит о её руках. Ты заплачешь, отдашь ей соль.
— Кулпа, — повторила я.
— Меня зовут Кулпа, — сказал он. — Ты запомни.
Он умер ночью, и никто не удивился.
