Лаура ВиАр

Ночь в Самарканде выдалась душной — даже после полуночи от раскаленного за день асфальта и глинобитных дувалов тянуло сухим жаром. Пока в коридоре областной больницы Вазген, прислонившись к холодной кафельной стене, ждал выхода хирургов из операционной, где боролись за жизнь Роберта, за тридцать километров от города на трассе работала милиция.

Под желтым светом переносных ламп инспектор ГАИ в пыльном кителе и следователь районной прокуратуры ползали с рулеткой вдоль черного тормозного следа, уходившего прямо под железную жатку брошенного комбайна. Механизатора, оставившего неисправную машину на обочине без единого фонаря и ушедшего в кишлак пить чай, уже привезли на место — он стоял у милицейского «газика», понурив голову и комкая в руках замасленную кепку. Тело жены Роберта, накрытое брезентом, увезли в самаркандский морг только под утро, когда закончили протокол осмотра.

Для Вазгена следующие сутки слились в один тяжелый, липкий кошмар, пахнущий хлоркой, карболкой и раскаленной пылью.

Утром, убедившись, что Роберт пережил операцию, но без сознания лежит в реанимации под капельницами, Вазген отправился в морг при областном бюро судмедэкспертизы. Одноэтажное старое здание из желтого кирпича в глубине больничного двора утопало в тени старых чинар, но внутри стоял тяжелый, сладковато-горький запах формалина.

В 70 - е годы в летнее пекло счет шел на часы. Следователь, оформлявший бумаги в прокуренном кабинете райотдела, сочувственно покачал головой, глядя на почерневшего от горя и бессонницы Вазгена:
— Вскрытие провели с утра, без этого нельзя — уголовное дело заводим на колхозного бригадира и комбайнера. Справку я подпишу сейчас, тело выдадут. До Янгиера двести верст через Джизак и степь, но по такой жаре в легковушку не возьмешь. Ищи либо ПАЗик с задней дверью, либо бортовую, пока солнце не взошло в зенит.

Договариваться пришлось по-советски — напрямую с людьми. За пятьдесят рублей, отсчитанных из отпускных запасов, пожилой санитар морга сделал бальзамирование и помог погрузить обитый темно-красным ситцем гроб через широкую заднюю дверь старенького автобуса , который Вазген нанял на местной автобазе. Водитель автобуса, седой узбек в тюбетейке, понимающе кивнул, даже не став торговаться, когда узнал, что в реанимации остался брат, а в гостиниые сидят шестеро перепуганных детей.

Выехали в ночь, чтобы проскочить ущелье Тамерлановых ворот, Джизак и Голодную степь до утреннего зноя.

Впереди, в свете фар, стелился пустой ночной тракт. Вазген сидел на переднем сиденье рядом с водителем, глядя на бегущую навстречу белую разметку, а позади, в темном пустом салоне автобуса, на деревянных лавках глухо постукивал на стыках асфальта гроб. В Янгиере их уже ждали — ночью Вазген успел дать срочную телеграмму с самаркандского телеграфа: «Авария под Самаркандом Роберт в больнице жена погибла везу сегодня встречайте».

За окном потянулись знакомые, прорезанные каналами и лесополосами поля Голодной степи. До Янгиера оставалось меньше ста километров, и Вазген знал, что самое страшное еще впереди — когда автобус свернет на тихую улицу, где вырос новый город, и ему придется войти во двор, чтобы посмотреть в глаза родным .

Сзади, на широком диване, на мгновение замершем от шока, вдруг раздался тонкий, надрывный детский плач — сначала заплакал младший, за ним, задыхаясь от страха и пыли, закричали двое старших. В темноте салона, пахнущего бензином и горячим металлом, метались три маленькие тени.

Первыми у разбитой машины затормозили два попутных грузовика — шедшие со стороны Бухары. Шоферы, выпрыгнув из кабин с монтировками и переносками в руках, подбежали к дымящимся обломкам.

— Живые есть?! Эй, мужик, держись! — кричал пожилой водитель в замасленной майке, светя фонариком в разбитое окно.

Заднюю дверь заклинило, но вдвоем, уперевшись ногами в порог и поддев металл ломиком, мужики с хрустом вырвали ее наружу. Один из шоферов бережно, одного за другим, вытащил из салона перепуганных, перепачканных пылью детей. Все трое были целы — при ударе их бросило на мягкую спинку переднего сиденья, оставив лишь ссадины и синяки.

Водительскую дверь вывернуло так, что вытащить Роберта, не причинив смертельной боли, было почти невозможно. Он стонал сквозь стиснутые зубы, прижимая обе руки к животу, сквозь пальцы уже темнела и расплывалась по рубашке горячая влажная кровь. Шоферы осторожно, стараясь не сгибать его, тянули раненого наружу, когда со стороны Каттакургана показались огни еще одной легковушки.

Машина резко затормозила у обочины, взметнув облако белесой пыли. Хлопнула дверь, и к толпе у разбитого капота бегом бросился Вазген. Он отстал всего на десять минут — остановился залить воды в закипевший радиатор.

Увидев номер на помятом багажнике и троих племянников, прижавшихся друг к другу у колес грузовика, Вазген побелел.

— Роберт! Роберт, брат! — выдохнул он, падая на колени на асфальт рядом с уложенным на чью-то телогрейку братом.

Роберт приоткрыл мутные глаза. Узнав Вазгена, он из последних сил сжал его запястье холодными, липкими пальцами и едва слышно прохрипел:
— Детей... Вазген, детей не оставляй... Вези...

Из кабины машины Вазгена уже выбежала его жена, за ней испуганно выглядывали трое их старших детей-школьников. Времени на слезы не было: счет шел на минуты. До Самарканда — сорок километров, до ближайшей районной больницы в Джуме или Каттакургане — не ближе. При таком ранении живота каждая кочка могла стать последней.

Пожилой шофер ЗИЛа, глянув на бледнеющее лицо Роберта и на шестерых детей, стоявших кругом в свете фар, молча кивнул Вазгену:
— Грузи брата к себе на заднее сиденье, клади ровно, не сажай. Твою жену со всеми ребятишками я в кабину и в кузов под брезент заберу, следом за тобой пойду, не отстану. Гони в Самарканд, в областную!

Пока жена Вазгена, глотая слезы, быстро усаживала в просторную кабину грузовика перепуганных малышей и своих старших, мужчины на руках перенесли Роберта на задний диван машины Вазгена. Вазген прыгнул за руль, рванул рычаг передач, и машина, взревев мотором, сорвалась с места в густую южную темноту — туда, где впереди светились самаркандские огни.

Удар оказался страшным. На ранних «Жигулях» 1977 года рулевой вал был цельным, не складывающимся при столкновении: тяжёлая стальная жатка комбайна вдавила переднюю часть машины внутрь, и тонкий руль намертво ушёл в живот Роберта, тяжело повредив внутренние органы.

Он не сразу понял, что произошло. В ушах стоял глухой, ватный звон, перед глазами плыли багровые круги, а внизу живота разливалось горячее, липкое оцепенение — шок на секунду притупил острую, разрывающую боль. Роберт попытался вдохнуть, но воздух застрял в горле; руки судорожно вцепились в погнутый обод руля, который прижал его к спинке дерматинового сиденья.

Он с трудом повернул голову вправо.

Жена сидела почти в той же позе, слегка откинувшись к стойке двери. Её лицо в тусклом свете уцелевшей левой фары казалось спокойным, даже умиротворённым. Всё случилось в долю секунды: тяжёлый край жатки пришёлся как раз на правую сторону салона. Она не успела ни вскрикнуть, ни испугаться, ни почувствовать боли — смерть наступила мгновенно, на полувдохе, словно её просто выключили из этого знойного, пыльного вечера.

По стеклу разбитой приборной панели медленно стекала тёмная капля. Где-то вдалеке, в темноте самаркандской трассы, послышался нарастающий гул мотора — к месту аварии приближалась попутная машина.

Двенадцать часов за рулём в пятый день пути выжали из Роберта всё. До Ташкента оставалось километров триста — пустяк после каракумских песков, разбитых грейдеров под Кизыл-Арватом и утомительной очереди на понтонном мосту в Чарджоу. Но именно эта близость цели и подвела: нервы, натянутые как струна всю дорогу от самого каспийского парома, вдруг обмякли.

Южные сумерки упали на дорогу мгновенно, без привычного северного перехода. Ещё минуту назад впереди багровела полоса заката над хлопковыми полями, а теперь асфальт растворился в густой, лиловой мгле.

У Роберта с самого утра ломило виски и плыло перед глазами. Пять дней слепящего белого солнца сделали своё дело — в сумерках зрение садилось, предметы теряли чёткость, а встречные фары расплывались в мутные светящиеся круги на затёртом песком лобовом стекле машины. Он щурился, тёр переносицу, стараясь сфокусироваться на обочине, но от усталости веки наливались свинцом.

Из-за поворота вынырнул встречный ЗИЛ, слепя дальним светом. Роберт чертыхнулся, дёрнул подрулевой переключатель, моргая ему, и инстинктивно прижался правее к обочине. Ослеплённые глаза на пару секунд не видели ничего, кроме зелёных пятен.

Когда грузовик прогрохотал мимо, жёлтый пучок штатных фар «копейки» выхватил из темноты тёмную, пыльную громаду без единого огонька.

Комбайн стоял наполовину на асфальте, наполовину на обочине — брошенный механизаторами до утра с опущенной, торчащей в полосу жаткой.

Мозг Роберта сработал с опозданием. Вместо мгновенного удара по тормозам — короткий, липкий ступор истощённого человека. Когда он всё-таки вдавил педаль в пол, диагональные шины с сухим визгом пошли юзом по тёплому асфальту, но метров уже не хватило.

Раздался оглушительный, рвущийся скрежет железа. Капот машины гармошкой ушёл под тяжёлую стальную раму жатки. Лобовое стекло — с сухим треском лопнуло и осыпалось на колени тысячью мелких тупых кубиков. Роберта бросило грудью на тонкий пластиковый рул, ремень безопасности он не пристёгивал на трассе, в нос ударил едкий запах горячего масла, пыли и шипящего пара из пробитого радиатора.

Наступила тишина, в которой было слышно только, как из-под искорёженного капота на асфальт капает вода.

К вечеру того же дня на горизонте наконец показался другой берег. Он совсем не походил на зеленые, знакомые с детства предгорья, которые они оставили позади. Из серо-бирюзовой воды поднимались голые, выжженные солнцем рыжевато-бурые сопки Красноводска — суровые, каменистые, словно из другого мира.

Когда паром сбавил ход и, тяжело урча двигателями, начал швартоваться в порту, на палубе снова закипела суета. Люди собирали узлы, поправляли на детях одежду, всматривались в незнакомый берег. Воздух здесь был совсем иным — сухим, горячим, пахнущим пылью, солью и далекой пустыней.

Выгрузка шла в том же строгом порядке, что и посадка в Баку. Роберт и Вазген спустились вниз, в душный, гулкий трюм, где уже заводились моторы и слышались громкие команды портовых рабочих. Жены с детьми спустились на берег по трапу отдельно и ждали их у выхода из порта, прижимая к себе сумки и приглядывая за уставшими, но любопытными ребятишками.

Наконец из открытого чрева парома одна за другой выехали обе их машины. Колеса коснулись чужой земли. Роберт притормозил рядом с женой и детьми, опустил стекло и глубоко вдохнул сухой туркменский воздух. Лицо его было спокойным, но усталым — за эти сутки он словно постарел на несколько лет.

Семьи быстро погрузились в салоны. Впереди лежала еще не одна сотня километров — долгая дорога через пески, через Ашхабад, Мары и Чарджоу, туда, где начинался Узбекистан. Вазген посигналил брату, проверяя, готов ли тот трогаться, Роберт коротко кивнул в ответ, и две запыленные машины двинулись прочь от моря, навстречу пустыне.

Переход через Каспий занимал долгие часы, и после суматошной погрузки на палубе наконец наступило затишье. Жены устроились в пассажирском салоне и занялись детьми: достали из сумок завернутые в полотенца лепешки, вареные яйца, сыр, разливали по кружкам чай, уговаривая расшумевшихся от впечатлений малышей поесть.
Воспользовавшись тем, что женщины и дети заняты завтраком, Вазген кивнул брату в сторону открытой палубы. Они вышли к борту, где свежий морской ветер трепал волосы и уносил в сторону обрывки чужих разговоров. Впереди и позади расстилалась только серо-зеленая вода, и времени для разговора было предостаточно.
Вазген постоял немного, глядя на белую пену за кормой, а потом тихо, без нажима спросил о том, что мучило его со вчерашнего вечера — что же все-таки случилось перед отъездом и что вызвало у Роберта такой страшный гнев и спешку.
Роберт, который до этого молча смотрел на горизонт, вдруг резко напрягся. Скулы его сжались, а по лицу словно прошла черная туча. Причину тяжелого раздора с сестрой он так и не назвал — эта рана была слишком свежей и жгучей, чтобы выставлять ее наружу даже перед родным братом. Вместо ответа он глухо, с плохо скрываемым раздражением попросил Вазгена больше не ставить его в неудобное положение и закрыть эту тему раз и навсегда.
Вазген посмотрел на потемневшее лицо брата и все понял без лишних слов. Он кивнул, принимая это молчаливое условие, и решил больше никогда не касаться столь болезненного для Роберта разговора.
В этот момент из дверей салона выглянула одна из жен и позвала их к столу — завтрак остывал. Братья переглянулись, оставляя тяжелый разговор здесь, на ветру, и молча пошли внутрь, к семьям, чтобы разделить завтрак.

В утренний Баку они въехали, когда город только начинал просыпаться. После горячего чая на обочине в голове немного прояснилось, но настоящая суета началась у паромного причала. Там уже выстроилась длинная живая очередь из машин, грузовиков и уставших, запыленных в дороге людей. Над портом стоял густой запах мазута, соли и утреннего морского ветра, а в небе, перекликаясь, кружили чайки.

У причала возвышался огромный, похожий на плавучий завод паром. Для проснувшихся детей это было настоящее чудо: в открытую корму гигантского корабля, лязгая сцепками, маневровый тепловоз закатывал настоящие железнодорожные вагоны. Дети прилипли к окнам машин, широко раскрыв глаза и забыв о ночной усталости, а взрослые в это время жили совсем другими тревогами.

Пока очередь медленно двигалась, Вазген взял все хлопоты на себя — ходил к дежурным у трапа, договаривался, следил, чтобы их две машины не разлучили при погрузке. Роберт же стоял рядом, прислонившись к капоту, и молча смотрел на серую воду Каспия, которая гипнотизировала его и склоняла ко сну .

Наконец подошла их очередь. По строгим портовым правилам в машинах при заезде должны были оставаться только водители. Жены подхватили детей, сумки с едой и теплыми вещами и вместе с общим потоком пассажиров двинулись вверх по крутому металлическому трапу. Дети то и дело оглядывались вниз, боясь потерять из виду отцов.

А внизу машины медленно вползали в гулкое, пахнущее железом и выхлопными газами чрево парома. Колеса глухо стучали по деревянным настилам, уложенным прямо поверх железнодорожных рельсов. Матросы в замасленных робах громко кричали и размахивали руками, направляя водителей впритирку к тяжелым товарным вагонам. Заглушив моторы и поставив машины на ручник, Роберт и Вазген поднялись наверх, где их уже ждали семьи.

Когда паром тяжело задрожал, давая долгий, низкий гудок, лежало бескрайнее Каспийское море, за которым начиналась другая земля.

Заглянув в салоны обеих машин и убедившись, что все шестеро детей крепко спят, укрытые теплыми кофтами и пледами, взрослые решили не торопиться. До утреннего парома время еще оставалось, а садиться за руль в таком состоянии было нельзя. Решили сделать короткий привал прямо здесь, на обочине — дать глазам отдохнуть хотя бы часок, размять затекшие спины и выпить горячего чаю, чтобы окончательно проснуться и прийти в себя.

Жены тихо открыли багажники, стараясь не хлопнуть крышками и не разбудить детей, и достали большой стеклянный термос в металлическом корпусе. В прохладном ночном воздухе сразу потянуло густым ароматом крепкого, почти черного чая. Взрослые стояли у капота, грея озябшие за дорогу ладони о теплые пластмассовые кружки и пили обжигающий напиток маленькими глотками.

С каждым глотком ночная усталость понемногу отступала. Вдалеке, со стороны Баку, уже занималась бледная предрассветная полоса, обещая новый день. Рядом тихо сопели в теплых машинах дети, брат стоял плечом к плечу с братом, и впервые за эту долгую, тяжелую ночь Роберт глубоко выдохнул — теперь он знал, что справится.

И только проехав 350 - 400 км, уже около самого Баку, когда впереди замаячили первые редкие огни большого города, а ночное небо стало чуть светлее, Вазген наконец заметил знакомую машину. Она шла впереди, чуть виляя на пустой дороге, словно водитель из последних сил боролся со сном и темнотой. Сердце Вазгена ёкнуло от облегчения. Он прибавил газу, поравнялся с машиной брата, коротко посигналил и жестом показал прижаться к обочине.

Моторы затихли, и на дорогу сразу навалилась густая, прохладная тишина южной ночи, пахнущая морем и полынью. Роберт вышел из машины — осунувшийся, с красными от недосыпа и напряжения глазами, все еще готовый спорить и доказывать, что доедет сам. Но Вазген не стал его отчитывать. Он просто подошел, молча положил тяжелую ладонь брату на плечо и посмотрел ему в глаза так, что все слова стали лишними. В этом коротком прикосновении было все: и упрек за безрассудство, и понимание его боли, и тихое обещание, что дальше — через паром, через пустыню, поедут вместе .