Жизнь от Алёны до Бабы Лены

В январе 1931 года в селе стояли такие морозы, что собаки не лаяли — боялись рот открыть. В хате у Петра и Евдокии топилась печь с раннего утра, и в корыте, подложив под голову сложенную вчетверо отцову рубаху, спала девочка. Кроватки не было — не потому, что бедность непроглядная, а потому, что в той хате всё было устроено раз и навсегда: печь, стол, лавки, сундук, а для младенца — корыто. Корыто это, выдолбленное из цельного куска липы, знало уже одного ребёнка, и теперь в нём спала вторая — Алёна.
Мать подходила к корыту, трогала щёку — тёплая ли. Отец подкладывал дров, чтоб не выстыло к утру, и уходил на работу затемно. Оба они работали от рассвета до заката, и потому Алёну оставили на попечение Марии, старшей сестре, которой к тому времени исполнилось десять. Мария была девочка румяная, статная, из тех, кому всё даётся легко, — и она искренне любила сестрёнку, но в десять лет всякое бывало: то заиграется с подружками на улице, то зазевается у колодца, то забудет покормить. Алёна росла на лавке да в корыте, и однажды, когда Мария побежала к соседке за солью, девочка дотянулась до свечки и опрокинула её на занавеску. Занавеска вспыхнула, огонь пополз по стене — хорошо, соседи увидели дым в окне, прибежали с ведрами, залили. Никто не пострадал, только занавеска сгорела да Мария получила от матери такого леща, что неделю спала на животе. Алёна тогда ещё не умела говорить, но, говорят, смотрела на огонь во все глаза и не плакала — удивлялась.
После пожара в селе организовали ясли — время было такое, что детей при живых родителях приходилось отдавать под присмотр. Алёну отнесли туда в первый же день, и с тех пор жизнь её переменилась: там кормили по часам, там были другие дети, там её укладывали спать в общую кровать под присмотром тёти Нюры, которая знала наизусть все детские болезни и умела лечить их. В яслях Алёна впервые почувствовала, что её замечают не только тогда, когда она кричит.
В восемь лет, в 1939 году, её отдали в школу.