Жизненные Истории

Алексей Березин вышел на свободу после двадцати лет тюрьмы и шёл вдоль трассы к станции, не оглядываясь по сторонам.

За эти годы он отвык ждать от жизни хоть что-то хорошее. Когда-то он был хирургом в столице, держал в руках чужие жизни и спасал людей на операционном столе. Теперь на нём была засаленная куртка, а вместо будущего — пустая дорога, лес по обе стороны и вечерний холод.
Именно там он и услышал стон.
В кювете стояла старая «Нива», съехавшая носом в грязь. Рядом, прямо на сырой земле, корчилась женщина. Лицо белое, дыхание рваное, пальцы вцепились в траву, а под тонким пальто ходил ходуном огромный живот.
— Помогите... — едва выговорила она.
Березин сразу понял, что происходит. Преждевременные роды. И сильное кровотечение.
Он опустился перед ней на колени и вдруг сам не узнал собственный голос — жёсткий, уверенный, врачебный, будто этих двадцати лет вообще не было.
— Я врач. Слушай меня. Дыши. Глубоко.
Инструментов не было. Только нож, аптечка из машины и его руки. Но руки помнили всё.
Первый ребёнок появился быстро — слабый, почти синий мальчик. Алексей едва успел привести его в чувство, как начались новые схватки. Потом второй. А потом и третий.
Тройня.
Он даже не удивился. Просто работал, не давая себе права остановиться.
Женщина таяла на глазах. Между приступами боли она успела сказать только имя — Лейла. Алексей видел: здесь он её уже не вытащит. Без операционной, без крови, без помощи это был проигранный бой.
Когда последний ребёнок закричал, Лейла схватила его за рукав.
— Слушай... — прохрипела она. — Мичуринский район... Кедровый тупик... дом с жёлтыми наличниками...
Он наклонился ниже.
— Что там?
Она судорожно вдохнула, уже почти не видя его.
— Под печью... Спаси их, доктор... Обещай...
И умерла.
Он остался один у трассы, в сыром холоде, с тремя младенцами на руках и мёртвой женщиной у своих колен.
Следующие сутки Алексей почти не помнил. Ловил попутки, грел детей под курткой, поил тем, что удавалось достать на заправках, и шёл дальше, будто кто-то толкал его в спину. Тройня каким-то чудом не погибла. Может, потому что он не дал им погибнуть.
Кедровый тупик оказался глухой окраиной, где старые дома будто доживали последние дни. Но нужный дом он увидел сразу. Жёлтые наличники были слишком яркими для этого места — словно кто-то специально хотел, чтобы Алексей не ошибся.
Он толкнул калитку, поднялся на крыльцо и вошёл в сени, прижимая к груди трёх затихших младенцев.
В доме пахло сухими травами и чем-то ещё — старым, тяжёлым, тревожным.
И тут из комнаты раздался спокойный голос:
— Проходи, Березин. Мы тебя давно ждём.
Алексей застыл.
Он точно никому не называл ни своего имени, ни того, откуда пришёл. Медленно шагнул к двери, толкнул её, увидел, кто сидит в кресле у окна, — и в этот момент у него внутри всё оборвалось…

«Почему не приготовила?!» — кричал муж, пока я держала младенца.

Аркадий швырнул ключи на стол. Они со звоном упали на пол. Четырёхмесячный Мишка вздрогнул на моих руках — он только-только уснул, я двадцать минут качала его на кухне, боясь пошевелиться.
— Посмотри на эту помойку! Мне жрать нечего, ребёнок орёт сутками, а ты стоишь как истукан!
Я прижимала сына к груди и молчала. Спина ныла так, будто её переехал грузовик. Швы после родов тянули четвёртый месяц. В раковине — гора посуды. На плите — пустая кастрюля. У меня двадцать свободных минут в сутки, и на них я выбираю между едой и душем. Сегодня выбрала еду — полпачки крекеров стоя, над раковиной.
Он ударил ладонью по столу. Мишка заплакал — тонко, надрывно, как умеют только младенцы, у которых нет слов.
— Теперь ещё и разревелся! Я не нанимался в няньки! Мужик приходит домой — и должен отдыхать, а не в бардаке жить!
Я хотела сказать. Про три часа сна. Про обморок в ванной вчера. Про звонок врачу, который сказал «истощение, вам нужна помощь». Но за четыре месяца я выучила: любое моё слово — бензин в его огонь. Поэтому молчала. Качала Мишку и молчала.
Входная дверь тихо скрипнула. Я не сразу поняла — думала, показалось.
— Здравствуй, Аркадий.
Голос отца. Ровный, спокойный. Тяжёлый, как чугунная сковорода. Я вчера звонила ему в час ночи, плакала в трубку, не могла остановиться. Он сказал: «Держись, дочка». И видимо, в пять утра сел в машину и проехал шестьсот километров.
Стоял в дверях кухни — высокий, седой, в мокрой куртке, с пакетом продуктов в руке. Ключ от нашей квартиры я дала ему ещё когда рожала, «на всякий случай». Случай наступил.
Аркадий замер. Лицо переключилось за секунду — как канал в телевизоре. Улыбка, мягкий голос, расслабленные плечи.
— О, Геннадий Петрович, добрый вечер... Мы тут бытовые вопросы обсуждаем, знаете, как бывает...
Отец не ответил. Поставил пакет на стол. Подошёл ко мне. Погладил Мишку по голове, посмотрел мне в глаза.
— Тяжело?
Я кивнула. Говорить не могла — горло перехватило.
Он обнял меня за плечи. Крепко, бережно, как в детстве, когда я болела и он сидел на краю кровати. Мишка затих — будто почувствовал.
Потом отец повернулся к Аркадию. Молча. Смотрел секунд десять — не мигая, не двигаясь. Аркадий отвёл глаза первым.
— Я слышал всё из прихожей. Каждое слово. Каждый удар по столу. И вот что тебе скажу — один раз, без повторов.
Голос не стал громче. Стал тише. И от этого — страшнее.
— Если я ещё раз узнаю, что ты на неё повысил голос, унизил, напугал ребёнка — у нас будет другой разговор. Не кухонный. Ты меня понял?
— Да я просто устал после работы, Геннадий Петрович...
— Она тоже работает. Двадцать четыре часа в сутки, без выходных, без зарплаты, без благодарности. Ты хоть раз встал к сыну ночью?
Тишина.
— Хоть раз спросил, как она себя чувствует? Хоть раз посуду помыл? Поесть ей приготовил?
Тишина.
— Я так и думал. А теперь слушай...читать далее..

Я много лет кормила мужа и его отца, терпела их как в собственной квартире хозяйничают чужие люди, но в тот вечер свёкор потребовал, чтобы я купила ему новую машину, а когда я отказалась, столкнул меня с лестницы — и, лёжа внизу на холодном бетоне, я услышала от мужа такую фразу, после которой поняла: из этого дома я выйду уже совсем другим человеком.

Марина работала врачом и в тот день вернулась домой совершенно без сил. Едва она вышла из клиники, как увидела два пропущенных от мужа, а когда перезвонила, сразу услышала раздражённое:
— Ты когда будешь? Отец опять орёт, с машиной что-то не так.
Марина и так много лет тащила на себе всю семью: платила за квартиру, продукты, лекарства, детей, пока муж с отцом жили в её квартире так, будто она им всем обязана. Дома Борис Иванович сразу позвал её на разговор и без всяких вступлений потребовал купить ему новую «Ладу».
— Я и так оплачиваю всё, — сказала Марина. — Теперь я ещё должна покупать вам машину?
— Ты доктор, деньги лопатой гребёшь, — рявкнул он.
— Это моя квартира, мои деньги и моя жизнь, на которую вы оба давно сели, — не выдержала Марина.
Свёкор побагровел.
— Не хочешь помогать — убирайся отсюда!
Марина вышла в подъезд, чтобы не устраивать скандал при детях, но он пошёл за ней.
— Ты такая же, как твоя мать, только выпендриваешься, — процедил он и резко толкнул её обеими руками.
Марина сорвалась со ступенек, покатилась вниз и с такой силой ударилась о бетонный пол, что у неё потемнело в глазах. Боль прострелила спину, руку и голову, ноги не слушались.
Сверху донеслось:
— Вот что бывает, когда не уважаешь старших!
Потом хлопнула дверь.
Через несколько секунд в подъезд выглянул Олег. Марина ещё надеялась, что он сейчас бросится к ней, поможет, вызовет скорую, но он только посмотрел сверху вниз и равнодушно сказал:
— Надо было просто дать ему денег, Марин. Ты же знаешь, какой он.
И в ту секунду Марина поняла, что с лестницы её столкнул один человек, а предали двое. Лёжа на холодном полу, с дрожащими пальцами и шумом в голове, она приняла решение, после которого ни муж, ни его отец уже не смогут жить так, как жили до этого...

Мы наняли добрую домработницу, которая всегда носила повязки – пока однажды я не увидела, что она скрывает... и я была совершенно потрясена.

Мне 38 лет, и у меня трое маленьких детей.
Вернувшись на работу, мы с мужем поняли, что не сможем все делать дома самостоятельно. Между школьными переездами, питанием, уборкой и сроками что-то должно было измениться. Поэтому мы обратились за помощью в корпоративную фирму.
Вот так Хелен вошла в нашу жизнь.
Ей было 58 лет, она была нежной, вежливой и всегда улыбалась. Из тех людей, от одного присутствия которых в доме становилось спокойнее. Она работала тихо, эффективно и каким-то образом находила время посидеть с детьми и выпить с ними чашечку чая, когда они просили.
Была только одна вещь, которая меня немного беспокоила.
Каждый день Хелен носила одну и ту же маленькую повязку на руке – чуть выше запястья.
Сначала я подумал, что это незначительная травма. Что-то простое. Но когда я спросил, она просто мягко улыбнулась и сказала:
"Ничего серьезного, дорогая. Просто старая рана, которая так и не зажила по-настоящему".
И она так и не сняла его.
Даже в жару. Даже во время уборки. Даже когда она мыла посуду.
Однажды днем мои дети играли в прятки и случайно наткнулись на нее. Их руки коснулись ее руки, и я увидел, как она дернулась.
Повязка немного сдвинулась.
Хелен запаниковала. Чуть ли не слишком быстро. Она бросилась в ванную и заперлась там, чтобы привести себя в порядок.
Я сказал себе, что не стоит слишком много думать об этом. Каждый человек заслуживает уединения.
Но кое-что из этого осталось в моей памяти.
Однажды моя встреча была отменена. Я вернулся домой раньше, чем ожидал.
В доме было тихо. Слишком тихо.
Я встал и заметил, что дверь в ванную была закрыта не полностью. Только слегка приоткрыта.
Внутри Хелен приводила себя в порядок. Ее пластыри лежали на полочке в раковине.
Мой взгляд упал на ее руку.
И в этот момент я замер.
Это была не рана.
Это была вовсе не травма.
От того, что я увидела, у меня скрутило живот, дыхание застряло в горле.
- Нет... этого не может быть на самом деле, - прошептала я, прикрывая рот, чтобы не закричать.
Потому что внутри меня всё перевернулось. Я смотрела на её руку и не верила своим глазам.
На коже Хелен, чуть выше запястья, были не шрамы от ожога или пореза. Там были цифры. Бледные, неровные, но всё ещё различимые. Номер. Татуировка, которую не делают добровольно. Клеймо, которое не смывается годами.
Я стояла в коридоре, прижимая ладонь ко рту, и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Хелен ещё не заметила меня. Она поправляла повязку дрожащими пальцами, и в этом движении было что-то унизительное, слишком личное, то, что я не должна была видеть никогда.
— Хелен… — тихо сказала я.
Она вздрогнула. Резко обернулась. Её лицо побледнело так, будто она увидела привидение. А может, она и была привидением — чьим-то страшным прошлым, которое случайно забрело в мой уютный дом.
— Миссис… я… — она попыталась засучить рукав обратно, но пальцы не слушались. — Пожалуйста, я могу всё объяснить...читать далее..

Меня зовут Нина Ивановна. До того дня я верила, что такая жестокость существует где-то далеко — в других семьях, за чужими дверями.

Не здесь. Не в доме, за который мы с мужем платили сорок лет. Не там, где я вырастила сына.
Мой сын Андрей был помолвлен с Ларисой. Внешне — именно такая женщина, которой восхищаются: утончённая, красноречивая, обаятельная. Когда Андрей был рядом, она излучала тепло. Он называл её уверенной и современной.
Я старалась видеть её его глазами. Честно старалась.
Но всякий раз, когда мы оставались наедине, что-то менялось. Улыбка становилась жёстче. Тон — холоднее. Едва заметно, но безусловно реально.
Когда Андрей временно вернулся домой из-за ремонта в квартире, я радостно приняла их обоих. Артрит в том году разыгрался, но я хотела помочь. Два месяца — и хорошо иметь семью рядом.
Я не заметила, как постепенно стала чужой в собственном доме.
Лариса находила недостатки во всём — в запахе еды, в семейных фотографиях в коридоре, в том, что я смотрю новости ровно в шесть. Замечания звучали как шутки, но имели вес.
— Нина Ивановна, не стоит оставлять обувь у двери, если мы делим пространство.
— Нина Ивановна, гости не заходят на кухню, когда я готовлю.
Гости. В своём доме.
В ту пятницу Андрей вышел по делам. Лариса ходила по гостиной с телефоном. Когда закончила разговор, её взгляд остановился на грязных следах у двери — от её же ботинок.
Она спокойно посмотрела на меня.
— Ты пропустила место, когда убирала.
— Я не убирала, — ответила я. — Это от твоей обуви.
Лицо её не изменилось. Она подошла ближе и скрестила руки.
— Становись на колени, — тихо сказала она. — Вытри мои ботинки. А заодно помассируй ноги. Может, тогда поймёшь своё место.
Я засмеялась. Это звучало слишком жестоко, чтобы быть правдой.
Но она уселась на мой диван, вытянула ногу и указала на меня.
Когда я отказалась, её голос стал ещё тише.
— Я могу сказать Андрею что угодно. Что ты сложная. Нестабильная. Жестокая. И он поверит. Он всегда мне верит.
Что-то внутри меня сломалось.
Медленно, мучительно я опустилась на колени. Они пекли, касаясь ковра. Я взяла полотенце, зрение затуманилось.
Лариса смотрела на меня так, словно это было заслужено.
И именно в этот момент раздался звонок в дверь.

В 56 лет я поверила в «позднюю любовь».

Я проснулась от тихого шороха — он рылся в моих документах.
Шесть утра. Первое утро после свадьбы. А он сидит за столом на моей кухне в трусах и майке и перебирает папку, которую я всегда держу в верхнем ящике комода. Такая зеленая папка на резинке. Там свидетельство о праве собственности на квартиру. Полис. Завещание. Копия паспорта дочери.
Я лежала и смотрела на его спину через дверной проем. И вместо «с добрым утром, дорогой» в голове билось: «Зачем он туда полез?»
(Наверное, с этого и надо было начать. Не с того, как мы познакомились.)
Мне пятьдесят шесть. Я не дура. Я тридцать лет проработала в налоговой. Я умею видеть ложь. Я знаю, как прячут концы в воду. Но это на работе. А в жизни, оказывается, я была слепа к самым очевидным вещам.
Юру мне «подсунули» подруги. Ну как подсунули. Лена сказала:
— Там на даче у Нинки сосед, вдовец, приличный, золотые руки, не пьёт.
— Ты уже шестой год одна, не живи ты бобылихой.
Я отмахнулась. Потом ещё раз отмахнулась. На третий раз поехала — не к нему, а якобы на шашлыки.
Юра оказался... нормальным. Вот прямо нормальным. Невысокий, крепкий, с залысинами, пахнет чем-то хвойным. Говорит спокойно. Шутит без пошлости. Помидоры нарезал сам, огурцы почистил. Потом Лена толкнула меня локтем:
— Ну как он тебе?
Я улыбалась. Мне было хорошо. Мне уже шесть лет не было так хорошо рядом с мужчиной. После Коли, после его ухода, после всего этого — развода, раздела имущества, суда из-за гаража, унижения, которое я до сих пор ношу в себе, как камень в почке: не смертельно, но ноет, — после всего этого я перестала верить, что можно просто сидеть на веранде и чтобы рядом был кто-то, кому ты небезразлична.
Юра звонил каждый вечер. Не отделывался короткими сообщениями, а хотел слышать мой голос. Спрашивал, как прошел день. Рассказывал о своем. Четыре года назад у него умерла жена от рака, он ухаживал за ней до последнего. Это подкупает, понимаете? Мужчина, который не сбежал от больной жены. В моей системе координат это почти героизм. Потому что Коля сбежал от здоровой.
Три месяца — и мы уже вместе. Он ночевал у меня, я ездила к нему в Чехов. Все складывалось удивительно легко, без драм и кокетливого «я не готова». Я была готова. Мне пятьдесят шесть, чего тянуть.
Потом он предложил расписаться.
Никаких коленопреклонений и бархатных коробочек. Все случилось за ужином, по-будничному:
— Давай оформим.
— Чего нам, как подросткам, мотаться туда-сюда. Я перееду к тебе, и будет нормальная семья.
И я сказала «да». Не потому, что прямо мечтала о штампе в паспорте. А потому, что хотелось... ну, определенности. Стабильности. Надежного плеча рядом. Устала от того, что в квартире слишком много места для одной меня, и даже чайник закипает как-то слишком громко в этой пустоте.
(Вот тут бы мне остановиться. Задать вопросы. Посмотреть на ситуацию трезво. Но когда ты одинока уже шесть лет, трезвость — непозволительная роскошь.)
Расписались тихо. Загс на Бутырской. Лена и Нина — свидетели. Я была в простом сером платье с поясом — приличном, как раз для моего возраста. Юра был в костюме, который, как выяснилось, взял напрокат. Это я потом узнала. Тогда глаза были застланы счастьем.
После загса посидели в кафе. Он заказал мне бокал вина. Себе — водки. Опрокинул махом. Чокнулись. Он сказал:...читать далее..

ХОТЕЛ ПОПРОЩАТЬСЯ...

... В одно прекрасное утро, по «Скорой», поступил к нам в хирургическое
отделение мужчина 45-50 лет. Был снят с самолёта в связи с ухудшением
состояния во время полёта. При осмотре обнаружен рак желудка с тотальным
поражением. Настолько запущенной картины мы все давно уже не видели.
Онкологи не забрали – неоперабельный. На вопрос, почему раньше не
обращались, пациент ответил, что знал своё заболевание, но работа – он
являлся директором крупной строительной частной фирмы, молодая супруга,
которой хотел показать мир и не хотел её расстраивать, поэтому всё
оттягивал лечение… Кстати сняли его с женой с международного борта,
летящего из Франции. Так сказать – «Увидеть Париж и умереть…» Больной
был определён в двухместную палату…Есть такие в каждом отделении для
тяжелобольных и умирающих. Мне пришлось лечить, если это можно назвать
лечением, а вернее, облегчать страдания этого пациента. Из разговоров с
пациентом я узнал, что он имеет несколько квартир, домов, несколько
филиалов фирмы по всей России. Недавно женился, ещё до того, как узнал о
своей болезни, безумно любит свою супругу. Короче, как в песне, для
супруги всё – … «кольца и браслеты платья, и жакеты...», а также машины и
квартиры, Парижи и Каиры... Как и положено, была проведена беседа с
супругой - молодой, ухоженной, красивой женщиной. Доложено о диагнозе
супруга и вероятном исходе заболевания. Обратило на себя внимание
совершенно спокойная реакция на это, в общем трагическое для семьи,
известие. Вначале всё списывалось на некоторую инфантильность супруги
из-за её молодости, шок от известия. Мы все сталкивались, в своей
практике, что после таких известий, родственники как бы окаменевали, а
потом только прорывались какие-то эмоции…Это в принципе нормальная
реакция, у некоторых… Но тут всё оказалось по-другому… После того, как
пациент почувствовал, что слабеет, он, приводя в порядок документацию и
свои дела, через юриста перевёл все свои «активы и пассивы» на супругу.
Больше у него никого не было. Сделав это, он впал в кому, из которой
выходил периодически на час, два. Супруга после подписания всех
документов – исчезла. Нет, она звонила, интересовалась, не скончался ли
её «любимый супруг», но в больнице её больше не видел… Но не это было
страшно… Пациент, выходя из комы, постоянно просил пригласить супругу.
Просил об этом сестёр, санитарочек, меня…. Все мы ей не раз звонили,
просили хоть на 10-15 минут прийти и, так сказать, отдать долг…. Но
тщетно…. Пациент злился на нас, якобы мы не пускам жену к нему… И вот
наступил момент, когда силы пациента кончились. Умирать он начал в
10.00… когда впервые наступила остановка дыхания и сердечной
деятельности. Реанимация в таких случаях не проводится, поэтому осмотрен
мной и анестезиологом. Дыхание, пульс, давление не определяются в
течении 10 минут, констатирована смерть и сделана запись в истории
болезни. Больной укрыт простынёй, и оставлен в палате, как у нас было
принято, на 2 часа, перед выносом в специальное помещение. 10.50.
Прибежала постовая сестра… в шоке!!! Пациент открыл глаза, отбросил
простыню, зовёт супругу. Бежим в палату. Пациент в сознании, дыхание,
давление, пульс на «мизере», но есть. Пациент просит позвать супругу.
Звоню ей, объясняю ситуацию, прошу прибыть!!! Получаю в ответ согласие,
что сейчас приеду. 11.30. Остановка сердца и дыхания. Повторный осмотр
совместно с зав. отделением и анестезиологами, подключены все имеющиеся
контролирующие показатели жизнедеятельности пациента приборы. Везде
полный «ноль». Констатация смерти. В историю ничего не пишу. Ту, первую
запись, о смерти пациента, пришлось выдёргивать из истории. Ждём два
часа… 12.00. Больной оживает, опять одна просьба – хочу попрощаться с
супругой. У всей больницы шок…. Опять звоним жене, совместно с зав.
отделением - умоляем приехать!!! Опять – Сейчас еду…. Ждём. 13.00.
Больной опять умирает, в очередной раз… Опять консилиум, констатация

Муж избил Олю и выкинул из машины посреди трассы в мороз. Узнав, что квартира при разводе не делится

Снег валил с самого утра, тяжёлые, мокрые хлопья, которые не таяли, а налипали на асфальт, превращая трассу в скользкую ленту опасности. Оля смотрела в боковое окно их чёрного внедорожника, не видя ни падающего снега, ни мелькающих огней. Всё её внимание было поглощено ледяным комом в груди и тихим, монотонным голосом адвоката в трубке, зажатой в потной ладони.
«Общая совместная собственность, приобретённая в браке, делится пополам, Ольга Михайловна. Да. Но квартира, купленная вашим супругом до регистрации брака, даже если вы в ней прописаны и прожили там семь лет, разделу не подлежит. Она останется за ним».
Она медленно опустила телефон на колени. Семь лет. Семь лет она превращала эту бетонную коробку на окраине в дом: выбирала обои, шторы, часами выискивала на маркетплейсах идеальный торшер для угла у дивана. Семь лет она стирала, готовила, мирилась с его вечными друзьями, шумящими до трёх ночи, с его тяжёлым, ревнивым характером. И всё это – в чужой крепости. В его крепости. Теперь, когда карточный домик её брака рухнул после той ночи, когда он не пришёл домой, а наутро она нашла в его куртке чужую помаду и смс с сердечком, оказалось, что на улицу выйдет только она. Со своим скромным учительским окладом и чемоданом одежды.
«Ну? Что твой кровопийца-адвокат наговорил?» – рывком перестроившись, спросил за рулём Сергей. Его крупное, когда-то казавшееся таким мужественным лицо, сейчас было искажено привычной усмешкой. Он знал. Знал ответ. И, кажется, уже предвкушал.
Оля повернула к нему голову. Глаза её были сухими и очень большими на бледном лице.
«Квартира твоя. Ты её купил до свадьбы. Мне не достанется ничего».
Он не ответил, только сильнее сжал пальцы на руле. Мускулы на скуле заиграли.
«Я так и думал. А ты чего ждала, Оль? Что я, дурак, на тебя пол квартиры записывать? Ты думала, я не предусмотрю?» – его голос был густым, довольным.
В груди у Оли что-то оборвалось. Не боль от измены, не обида – это было позади. Это было другое. Холодное, ясное понимание. Он не просто не любил её. Он её ненавидел. Все эти годы он видел в ней не жену, а временную жилицу, приживалку, которую в любой момент можно выставить за дверь. И он предусмотрел. Рассчитал. Как бухгалтер.
«Ты всё рассчитал», – тихо сказала она, не узнавая собственного голоса.
«Жизнь нужно просчитывать, детка. Не будь дурой. Всё равно скоро все бабы как ты начнут на алименты подавать, как закон примут. А я тебя, можно сказать, от этого спас. Жила бесплатно, и на том спасибо».
Её не контролируемая дрожь, которую она пыталась скрыть, сменилась странным, абсолютным спокойствием. Лёд внутри вырос, заполнил всё.
«Отвези меня домой, Сергей. Я соберу вещи и уйду сегодня же».
«Домой?» – он фыркнул. – «Это мой дом. А тебе я уже новое место присмотрел. Вон, видишь?»
Он резко свернул на обочину. Они были на выезде из города, где фонари уже стояли редко, а по трассе с рёвом проносились дальнобойщики. Снег забивал стекло. Кругом – темнота, поля и ледяной ветер.
«Вылезай. Освежись. Подумаешь над своим будущим».
«Ты с ума сошёл? Здесь же минус двадцать! Я в тапочках!» – Оля инстинктивно вжалась в кресло.
«Я сказал – вылезай!» – его рык оглушил её...читать продолжение

«Она мечтала пройти по лунной дорожке. И сделала десять шагов в вечность.»

То лето мы с подругой проводили у моего дедушки.
Однажды ночью поднялся сильный ветер, началась буря. Вдруг громко хлопнули ставни. Я выглянула в окно на реку и обомлела: по лунной дорожке двигался силуэт. Девочка словно плыла над водой. Через пару мгновений видение исчезло.
Утром я рассказала об увиденном дедушке. Он в ответ поведал грустную историю маленькой сироты.
— Это Лия... Она иногда появляется над нашей речкой. Просто раньше ты ее не замечала. Она - призрак убитой девочки. Ведь души невинно убиенных часто посещают место своей смерти. Этой истории уже очень много лет...
Увидев мой интерес, дедушка продолжил:
— Когда-то давно в дом священника подкинули ребенка - девочку. Никто не знал, кто она. Единственное, что у нее с собой было, - записка с именем. Ну куда ее девать? Батюшка оставил у себя. Девочка была непростая, даже странноватая. Почти ни с кем не разговаривала, всё молчала, уставившись в одну точку.
Пожалуй, я был единственный, с кем она дружила. Впрочем, это и неудивительно: с хутора, где мы жили, только мы вдвоем и ходили в школу. Лия мечтала пройтись по лунной дорожке. И почему-то говорила, что скоро умрет.
Ей запрещали одной ходить на реку, боялись, что сама пойдет в воду, которая ее так манила...
В тот страшный день Лия сбежала без спросу. И случилась беда. Охотники не увидели девочку и нечаянно подстрелили...
Некоторое время она еще была жива, коснулась руки своего невольного убийцы и сказала, как взрослая:
— Дядя, не вини себя, ты ни в чем не виноват. Теперь сбудется моя мечта: я смогу пройти по лунной дорожке. Десять шагов в вечность. Ее похоронили, но душа или призрак, этого я не знаю, часто появляется здесь. В контакт она почти никогда не вступает.
Когда умерла моя жена, я был в ужасном состоянии, решил, что жить незачем, и собрался свести счеты с жизнью. Приехал сюда, в охотничий домик, зацепил веревку, встал на табуретку...
Больше ничего не помню. Очнулся на полу. Открыл глаза: около меня стояла Лия. Она очень строго сказала: «Не вздумай! Ты людям нужен, лесу нужен, птицам и зверям! Ты их охраняешь! Это твой путь. Его необходимо пройти достойно... А на небеса ты всегда успеешь».
Я подумал, что, падая, потерял сознание, и это мне привиделось, но, когда присмотрелся, заметил на полу мокрые следы от ног ребенка. Глянул в окно: по водной глади удалялась моя подружка детства.
— А у вас еще были контакты с привидением? - спросила моя подруга Лиза у деда.
— Да. Иногда она предупреждает о беде. В то лето была страшная засуха, начались лесные пожары. С этим, увы, ничего не поделать. Вызвали подмогу, но сюда из райцентра так быстро не доберешься.
Вечером я сидел около реки, как вдруг почувствовал чье-то холодное прикосновение. Оглянулся - рядом стоит Лия.
Она сказала: «Там за оврагом восемь человек в кольце пламени. Их еще можно спасти! Я проведу тебя через реку!»
Мне было страшно идти в ночи за призраком. Огонь бушевал такой, что сгореть заживо можно в минуту. Но всё обошлось... В западню попали туристы, которые не прислушались к предупреждениям и пошли с палатками в лес.
...Поверила ли я тогда в рассказ дедушки? Не совсем. Да и забыла я о нем вскоре.
Прошло несколько лет. Дедушку положили в больницу, а мы с мужем и восьмилетним сыном Лёней на пару недель приехали в лесничество, ведь за хозяйством нужен был уход.
Легли спать, но никто не знал, что наш сын решил отправиться на ночную рыбалку без разрешения. Проснулась я оттого, что кто-то тормошил меня ледяной рукой.
Я открыла глаза - передо мной стояла Лия. «Скорее! Беда! Мальчик сел в лодку, его сносит течением! Буди мужа! Я попробую спасти твоего сына.» - прокричала она и тут же растворилось во мраке.
Через минуту мы с мужем уже бежали к реке. На середине реки увидели лодку с сыном. Внезапно поднялся сильный ветер, а течение будто повернуло в другую сторону, подталкивая лодку к берегу...
Когда сын был уже в безопасности, он рассказал.

Зная, что угасающая дочь не дотянет до утра, измученная мать всё же впустила переночевать заключенного которого боялась вся округа. Но то, что случилось на рассвете, повергло деревню в шок...

Дыхание Софии вырывалось короткими рваными толчками. Губы девочки посинели, и в наступающей между хрипами тишине Оксане казалось, что её ребёнок больше не дышит. Дорогу до райцентра перемело по пояс, телефон фельдшера был мертв. Измученная мать с ужасом понимала страшное: её угасающая дочь не дотянет до утра.
И в этот момент в дверь ударили так, что с притолоки посыпалась известка.
Оксана зажала рот рукой. Вся округа уже три дня жила в животном страхе — мужики держали у крыльца топоры, а бабки запирали ставни на засовы. С лесопилки сбежал опасный заключенный, отбывающий срок за жестокое убийство. Огромный, почерневший от мороза человек бродил где-то рядом. И сейчас именно он хрипло требовал пустить его внутрь.
Тоненький, бессильный стон дочери заставил Оксану сделать шаг. Наплевав на собственный страх, она откинула засов.
Беглец шагнул в дом, принеся с собой запах хвои и льда. Его светлые, немигающие глаза сразу метнулись к лавке, где металась в жару дочка. То, что началось дальше, походило на жуткий сон. В избе бесконечно кипела вода, резко пахло самогоном, а на обеденном столе, сдвинутом прямо под свет керосиновой лампы, блестело лезвие заточенного кухонного ножа.
Оксана неотрывно смотрела на напряженное лицо зверя, которого боялась вся округа, и с силой удерживала кричащего ребенка.
Когда за окном начала редеть февральская темень, во дворе глухо скрипнул снег.
Местные, заметившие горящий всю ночь свет на самом краю деревни, всё-таки забили тревогу. К калитке, проваливаясь в сугробы, тяжело бежал участковый. Он ехал сюда по вызову, держа руку на расстегнутой кобуре, готовый к кровавой расправе.
Полицейский взлетел на крыльцо и без стука распахнул дверь. Морозный воздух ворвался в натопленную избу. Участковый бросил взгляд на мокрые окровавленные тряпки, на огромного мужчину с ножом, на застывшую мать и неподвижную девочку — и то, что случилось на рассвете, повергло деревню в шок....
читать далее..