Благо

Может ли мысль менять состояние, если тело первично?

Часто кажется, что нет.

Успокаиваешь себя перед стрессовым событием. Ну ок, разбираешь самые худшие развития событий, проговариваешь, соглашаешься. Но внутри предательски сжимается, будто сейчас экзамен всей жизни. Знаешь, что через несколько дней и не вспомнишь об этом. Но тело не слушается. И приходит злость — что вот так живешь, что маленькое событие для большинства людей для тебя как возможность катастрофы. Тело ведет себя так, будто его могут убить.

Но у меня бывали моменты, когда все проходило моментально.
Например, перед встречей с недовольным клиентом мне звонит мама и говорит, что у них пожар. И мне пофиг на клиента и на то, что будет. Тут угроза. Настоящая.

Или перед походом в налоговую мне звонят с предложением работы. И я уже в другом настрое. Я не иду на войну — я иду делать.
Как же быть, если нет таких вот событий? Но ты знаешь, что тело может перестроиться. Меняется контекст — меняется всё.
Значит, идея сама может работать, но тело не обмануть.

Нужно учиться выдерживать. Тело постепенно привыкнет к ошибкам, перестанет считать унижением то, что им не является.Но это долгая работа. А есть кое-что, что работает прямо сейчас.
В 12 шагах всё построено на работе с другими. Можно позвонить и рассказать кому-то про свое состояние. А можно позвонить кому-то, кому сейчас хуже.

Ты больше не тот, кого сжимает. Ты тот, кто помогает. Тело не может одновременно сжиматься от страха и распрямляться, потому что ты действуешь. Оно выбирает действие.
Когда ты звонишь кому-то, кому хуже, ты выходишь из роли того, кого «могут убить». Ты становишься тем, кто ведет.

Тело не понимает разницы между реальной угрозой и выдуманной. Но оно прекрасно понимает разницу между тем, кого атакуют, и тем, кто действует.

В юности писал стихи — периодами, запойно, будто в потоке. Потом запал пропал, иногда мысли просто складывались в рифму, а старые тексты так и лежали в файлах.

На днях Подписчик (Дима жму руку) натолкнул на идею поработать с нейросетями. Решил попробовать — вот первый опыт.

держался песнями, образами, великой трагедией, моим желанием быть не жалким пьющим человеком, а кем-то сложным, непонятым, отдельным от всех.
А на самом деле в этом отдельном мире я был очень один.
И, наверное, именно поэтому мысль о том, что надо просто не пить, казалась мне такой пустой. Не пить — это хорошо. Но кто останется со мной на диване в десятый день, когда песня закончится, а ночь ещё нет?
Снова включаю Высоцкого.

Из книги. ....Десятый день не пью.
Лежу на диване, слушаю Высоцкого.
«…Не напрягаюсь, не стремлюсь, а как-то так...
Не вдохновляет даже самый факт атак
Я весь прозрачный, как раскрытое окно
И неприметный, как льняное полотно…»
Эх Владимир Семенович, откуда ты все знал про меня. Вот уж про кого не мог подумать, что человек чувствовал себя пустым, ненужным.
Нет во мне жизни. Нет энергии. Нет желания куда-то идти, кому-то звонить, с кем-то разговаривать. Любое развлечение вызывает не интерес, а отторжение.
Есть ведь люди нормальные, радуются птичкам, кайфуют от поездок на велосипеде, от круассанов и кофе по утрам.
Можно погулять, почитать, посмотреть кино. Можно встретиться с кем-то. В трезвости у человека всегда находится много вариантов. Но мне от них не легче. От них становится хуже, потому что каждый правильный вариант требует, чтобы я сначала захотел жить.
А я не хочу ничего.
Точнее, хочу одного. Чтобы наступил вечер. Чтобы выпить успокоительное и провалиться в сон. Не слушать себя. Не ждать чуда, с пониманием, что его не будет.
И в такие вечера алкоголь начинал казаться мне не врагом, а единственным, кто меня понимает.
Он никогда не требовал, чтобы я сначала стал нормальным. Не задавал неудобных вопросов. Не осуждал, не обвинял, не оценивал. Приходил и сразу приступал к делу. Убирал это невыносимое ощущение, неправильности.
Выпьешь — и не надо нечего объяснять, почему тебе тяжело. Не надо лежать и жалеть себя. Ты человек с судьбой. С нервами. С глубиной. С болью, которую не каждый выдержит.
Мне нравилось думать, что я не просто зависимый. Что я из другого ряда. Из ряда людей, которым всегда было трудно жить в обычной реальности. Есенин, Высоцкий, Кобейн. Все те, кого я тогда собирал в свою компанию — живых, мёртвых, великих, сломанных. Я не думал о том, что они были разными людьми с разными судьбами. Мне было важно другое. Если я стою рядом с ними хотя бы в своём воображении, то моя слабость перестаёт быть слабостью.
Она становится особым устройством. И это устройство не требует лечения. Оно требует понимания.
Я слишком тонко чувствую мир — вот почему мне трудно. Я слишком честный — вот почему не выношу фальши. Я слишком много понимаю — вот почему обычная жизнь так быстро становится тесной. Алкоголь здесь уже не выглядел как бегство. Он выглядел как плата за чувствительность. Как неизбежный спутник человека, которому досталось больше боли, чем другим.
Это была очень красивая мысль. И очень удобная.
Она позволяла мне не признавать самого простого. Мне плохо без алкоголя не потому, что я тоньше и глубже всех. Мне плохо потому, что я много лет поручал алкоголю делать за меня то, чего не умел делать сам. Успокаивать меня. Награждать. Соединять с людьми. Разрешать мне отдыхать. Останавливать внутренний суд.
Когда я завязываю, я забираю у себя не только бутылку. Я забираю единственный известный способ быстро изменить состояние.
Конечно, на десятый день мир казался пустым. Я оставался в той же комнате, с теми же мыслями и тем же человеком внутри. Только моего лучшего друга рядом не было. А я ещё не научился быть другом себе и не верил, что это вообще возможно.
Но в тот вечер я так не думал.
В тот вечер Высоцкий не просто пел. Он будто выдавал мне разрешение: да, таким, как мы, трудно. У нас нерв. Мы живём на пределе. Мы особенные. И я слушал это разрешение, чтобы не слушать другое — тихое и страшное: может быть, мне не надо быть уникальным. Может быть, мне просто очень плохо и нужна помощь.
В глубине я понимаю, что я не Высоцкий и даже не Кобейн. Ну нужно было примкнуть к кому-то, кроме тех, кто на самой обочине.
Это была не слабость и не ложь в прямом смысле. Музыка спасала меня. Она дает слова для того, для чего у меня не было слов. На несколько минут я чувствую, что кто-то уже сказал мою боль вслух и не умер от неё в той же секунде.
Но я умел использовать даже спасение как оправдание.
Я превращал чужую честность в ещё одну причину не отказываться от своей зависимости.
Так алкоголь держался за меня не только бутылкой. Он

Если ты не увлечён своей картиной мира то изменить её несложно. Достаточно просто посмотреть как менялись ценности с поколениями. За что люди были готовы отдать жизнь сто лет назад и за что сегодня. Это просто игра. Большая человеческая игра со своими правилами которые везде разные.

Где-то плачут на похоронах. Где-то танцуют.

Мои ценности — часть меня. Что-то передано по наследству. Что-то впитано культурой семьёй окружением. Но всё это можно менять. Если понимаешь что это просто правила игры а не истина в последней инстанции.

Недавно смотрел фильм про суровых северных мужиков. Настоящие мужчины. Полярники. Воины. И поймал себя на мысли — а вдруг они просто не умеют иначе. Им нужны чёткие простые понятные механизмы. Там где нет сложных эмоций сложных отношений сложных выборов. Там проще.

Это не сила. Это просто другой способ справляться.

С убеждениями работать относительно легко. Понял — поменял. Но есть вещи которые живут не в голове а в теле.

Моя собака иногда меня игнорирует. Я умом понимаю — она просто собака. Никакого умысла. Никакого неуважения. Но тело реагирует. Что-то сжимается. Что-то вспыхивает.

Это не про собаку.

Это старое. Из тела. И тело меняется намного медленнее чем мысли. А иногда — вообще не меняется без серьёзной работы.

Травма это отдельная история. Когда случается триггер человек не думает. Он проваливается. Префронтальная кора выключается и остаётся только рептильный мозг которому важно одно — выжить.

Никакие убеждения в этот момент не работают.

Поэтому с телом нужно работать отдельно. Медленно. Через опыт. Через новые реакции. Через то что постепенно прошивается в нейронные связи.

Картину мира поменять можно за один разговор.

Тело — это другая работа.

Зачастую нас бросает из крайности в крайность. Сначала мы живём понтами, амбициями, соревнованием, сравнением себя с другими. Нам важно, какая у нас машина, как мы выглядим, кем работаем, сколько зарабатываем, кто рядом с нами. Важно, что подумают люди.
А потом, когда все достало, появляется другая философия. Да пошли они все. Мне всё равно, что обо мне думают. Не надо ничего доказывать. Не надо соответствовать. Не надо хотеть большего. И вроде бы свобода.

Только часто это просто другая крайность.
Потому что человек вообще-то существо социальное. Мы всегда смотрели на себя чужими глазами. И в этом нет ничего неправильного. Нам важно, как на нас смотрят. Важно, чтобы нас уважали, любили, выбирали. Важно, чтобы родители нами гордились, чтобы ребёнку было хорошо с нами, чтобы женщина или мужчина рядом видели в нас привлекательного человека. Нам хочется красивого дома, хорошей машины, вкусной еды, хорошо одеваться. Нам приятно, когда нас хвалят.

Даже когда человек выбирает машину, он выбирает не только удобство сидений и объём багажника. Он смотрит на её внешний вид, марку, то, как она выглядит на дороге. И в этот момент он невольно смотрит на себя чужими глазами. Ккаким меня увидят в этой машине? Что она обо мне скажет? Кто я, если я на ней езжу?

Так было всегда. Человек строил дом не только для того, чтобы в нём было тепло. Украшал его, чтобы показать своё место среди других. Надевал одежду не только для того, чтобы не мёрзнуть.

Всё это часть человеческой жизни. Из этого выросли культура, соревнование, развитие, стремление делать лучше, красивее, сильнее.
Проблема начинается не тогда, когда нам важно мнение других. Она начинается тогда, когда ради этого мнения мы начинаем отдавать слишком много себя.

Когда хорошая машина уже не радует, а должна доказать, что ты состоялся. Когда работа становится не способом жить, а доказательством собственной значимости. Когда отношения нужны не только для любви, но и для того, чтобы показать окружающим, что у тебя всё получилось. Когда даже отдых превращается в соревнование.
Ты вроде бы получаешь желаемое, но почему-то не становишься счастливее. Потому что энергия, которую ты тратишь на соответствие образу, становится больше той энергии, которую получаешь от самой жизни.

Я хорошо помню момент, когда у меня это на какое-то время рухнуло.
Меня уволили со службы. Я уехал в Питер и работал подсобником у электромонтажников на стройке. Ходил по Петроградке в рваной, грязной спецовке. Вокруг шли люди, красивые машины ехали по улицам.
И мне было всё равно.

Я уже не был Лёхой, бывшим чиновником с какими-то амбициями и представлением о том, каким меня должны видеть. Я просто шёл по улице. И в этом было огромное облегчение.
Как будто с меня сняли необходимость всё время доказывать, кто я такой.
Но здесь есть важная разница.

Плюнуть на мнение людей — ещё не значит стать свободным.
Я так же хожил по улицам в запое.
Это иначе.
В одном случае я перестал жить чужими глазами.
В другом — перестал смотреть на себя вообще.
И это очень разные состояния.

Свобода не в том, чтобы перестать хотеть красивого, успешного, уважаемого. И не в том, чтобы заставить себя быть довольным самым простым, потому что так якобы духовнее.
Можно хотеть хорошую машину — и не использовать её как доказательство собственной ценности.

Можно хотеть денег — и не превращать их в меру своего достоинства.
Можно хотеть признания — и не умирать без него.
Можно хотеть, чтобы тобой гордились родители, уважали люди, любили близкие — и при этом не становиться их проектом.

Наверное, в этом и есть какая-то взрослая середина.
Не плевать на всех.
И не жить ради всех.

Слышать чужой взгляд, но не отдавать ему руль.
Потому что человек всё равно смотрит на себя чужими глазами. Вопрос только в том, становятся ли эти глаза единственным зеркалом, в котором он себя видит.
А может быть, иногда стоит посмотреть и своими.