Из книги. ....Десятый день не пью.
Лежу на диване, слушаю Высоцкого.
«…Не напрягаюсь, не стремлюсь, а как-то так...
Не вдохновляет даже самый факт атак
Я весь прозрачный, как раскрытое окно
И неприметный, как льняное полотно…»
Эх Владимир Семенович, откуда ты все знал про меня. Вот уж про кого не мог подумать, что человек чувствовал себя пустым, ненужным.
Нет во мне жизни. Нет энергии. Нет желания куда-то идти, кому-то звонить, с кем-то разговаривать. Любое развлечение вызывает не интерес, а отторжение.
Есть ведь люди нормальные, радуются птичкам, кайфуют от поездок на велосипеде, от круассанов и кофе по утрам.
Можно погулять, почитать, посмотреть кино. Можно встретиться с кем-то. В трезвости у человека всегда находится много вариантов. Но мне от них не легче. От них становится хуже, потому что каждый правильный вариант требует, чтобы я сначала захотел жить.
А я не хочу ничего.
Точнее, хочу одного. Чтобы наступил вечер. Чтобы выпить успокоительное и провалиться в сон. Не слушать себя. Не ждать чуда, с пониманием, что его не будет.
И в такие вечера алкоголь начинал казаться мне не врагом, а единственным, кто меня понимает.
Он никогда не требовал, чтобы я сначала стал нормальным. Не задавал неудобных вопросов. Не осуждал, не обвинял, не оценивал. Приходил и сразу приступал к делу. Убирал это невыносимое ощущение, неправильности.
Выпьешь — и не надо нечего объяснять, почему тебе тяжело. Не надо лежать и жалеть себя. Ты человек с судьбой. С нервами. С глубиной. С болью, которую не каждый выдержит.
Мне нравилось думать, что я не просто зависимый. Что я из другого ряда. Из ряда людей, которым всегда было трудно жить в обычной реальности. Есенин, Высоцкий, Кобейн. Все те, кого я тогда собирал в свою компанию — живых, мёртвых, великих, сломанных. Я не думал о том, что они были разными людьми с разными судьбами. Мне было важно другое. Если я стою рядом с ними хотя бы в своём воображении, то моя слабость перестаёт быть слабостью.
Она становится особым устройством. И это устройство не требует лечения. Оно требует понимания.
Я слишком тонко чувствую мир — вот почему мне трудно. Я слишком честный — вот почему не выношу фальши. Я слишком много понимаю — вот почему обычная жизнь так быстро становится тесной. Алкоголь здесь уже не выглядел как бегство. Он выглядел как плата за чувствительность. Как неизбежный спутник человека, которому досталось больше боли, чем другим.
Это была очень красивая мысль. И очень удобная.
Она позволяла мне не признавать самого простого. Мне плохо без алкоголя не потому, что я тоньше и глубже всех. Мне плохо потому, что я много лет поручал алкоголю делать за меня то, чего не умел делать сам. Успокаивать меня. Награждать. Соединять с людьми. Разрешать мне отдыхать. Останавливать внутренний суд.
Когда я завязываю, я забираю у себя не только бутылку. Я забираю единственный известный способ быстро изменить состояние.
Конечно, на десятый день мир казался пустым. Я оставался в той же комнате, с теми же мыслями и тем же человеком внутри. Только моего лучшего друга рядом не было. А я ещё не научился быть другом себе и не верил, что это вообще возможно.
Но в тот вечер я так не думал.
В тот вечер Высоцкий не просто пел. Он будто выдавал мне разрешение: да, таким, как мы, трудно. У нас нерв. Мы живём на пределе. Мы особенные. И я слушал это разрешение, чтобы не слушать другое — тихое и страшное: может быть, мне не надо быть уникальным. Может быть, мне просто очень плохо и нужна помощь.
В глубине я понимаю, что я не Высоцкий и даже не Кобейн. Ну нужно было примкнуть к кому-то, кроме тех, кто на самой обочине.
Это была не слабость и не ложь в прямом смысле. Музыка спасала меня. Она дает слова для того, для чего у меня не было слов. На несколько минут я чувствую, что кто-то уже сказал мою боль вслух и не умер от неё в той же секунде.
Но я умел использовать даже спасение как оправдание.
Я превращал чужую честность в ещё одну причину не отказываться от своей зависимости.
Так алкоголь держался за меня не только бутылкой. Он