Warhammer 40000

Циклоп молча покачал головой. С этим движением мир перевернулся.

Перевод: Shaseer, Praesagius

«Echoes of Eternity»
by Aaron Dembski-Bowden
The Horus Heresy: Siege of Terra

«Отголоски вечности»
Аарон Дембски-Боуден

Они вернулись в Паутину, но теперь оба оказались не на затерянном мосту. Они неслись по туннелям с закруглёнными стенами, огибали углы, на которые было больно смотреть человеческому глазу. А впереди летел огненный аватар, что прожигал себе путь сквозь туннели, бездумно разрушая их оболочку из призрачной кости, слепой и глухой к полчищам демонов, наводнявшим Паутину по его следам.

— Это сделал я, — сказал Магнус. — Я думал, что отец хотел наказать меня за то, что я уничтожил его Великий Труд. — Пару секунд Циклоп медлил, глядя на заполнявшее туннели воинство нерождённых, словно видел их в первый раз. — Но откуда мне было знать? Он не рассказывал о своём плане. Если бы он сказал мне…

Вулкан подавил желание сплюнуть, неожиданно ощутив во рту неприятный привкус.

— И снова ты видишь в других самое худшее, снимая с себя всякую вину. Зачем тебе нужно было знать о Великом Труде? Тебя предупредили, что не нужно играть с варпом. Как и нас всех. Но ты не мог устоять. Ты думал, что знаешь больше, что знаешь лучше. Но почему только ты жалуешься, что тебя не поставили в известность о планах отца? Почему Сангвиний не разъярён оттого, что не знал о проекте Паутины? Почему я не злюсь, что меня держали в неведении? Зачем тебе было знать?

Глаз Магнуса блеснул отражением горящего образа, что нёсся впереди. Его прежнее «я», на несколько лет моложе, спешило предупредить Императора о предательстве Хоруса. И оставляло за собой осквернённые развалины Паутины.

— Если бы я знал правду, я бы никогда не… сделал то, что сделал. Отец должен был сказать мне.

Владыка Змиев расхохотался, не в силах поверить своим ушам.

— Откуда отцу было знать, что ты нарушишь его единственный приказ? Ты не просто использовал варп вопреки его запрету, ты умножил силу своего псионического сообщения с помощью человеческих жертвоприношений! Никто из нас и подумать не мог, что ты способен на такое варварство!

Магнус медленно выдохнул. Красные пальцы сжимали складки тоги. Он произнёс слово силы, и мир перевернулся.


Они очутились в Тронном зале. Пылающий аватар материализовался перед учёными и техномагами, помогавшими Императору в его тайной работе. Портал в Паутину распахнулся и засиял болезненным светом — светом, который уже темнел за силуэтами приближавшихся демонов.

Присутствовавшие кустодии — их было совсем немного, ибо кто мог предвидеть внезапную гибель мечты Императора? — открыли огонь по огненному призраку. Тот пренебрёг их жалким сопротивлением, как не обратил внимания и на взрывы, которые вызвало в огромной лаборатории его прибытие. Он подлетел к Императору, будто некий дух из религиозных откровений прошлых веков, когда простодушные люди ещё верили в такие вещи.

— Я должен был предупредить его, — наблюдая за сценой, проронил Магнус.

— Нет, — мягко возразил Вулкан. — Ты думал, что должен был предупредить его. Ты верил в то, во что верил всегда, — что ты знаешь лучше, что ты должен действовать, что ты один понимаешь, как поступить. И пока ты ломился сквозь все преграды, в твоей голове ни разу не промелькнула мысль, что тебя обманули.

Колдун искоса взглянул на дракона.

— Почему ты говоришь так, будто я какая-то пешка в этой игре? И магистр войны, и Император знают, что я — самая важная фигура на доске для регицида.

Вулкана не тронули ни эти слова, ни разворачивавшаяся перед ним катастрофа. Его тон оставался терпеливым, как в дни до войны.

— Тобой владеет тщеславие, Магнус. Ты задыхаешься от высокомерия, не в силах понять, что твоё падение — твоих же рук дело. Все остальные, все эти сломленные чудовища Хоруса, по крайней мере, способны увидеть прутья своей клетки. Даже сам Луперкаль, загнанный в угол собственного разума, который теперь служит ульем Пантеону, в глубине души понимает, что им владеет чужая воля. И только ты ещё считаешь себя свободным.

«Echoes of Eternity»
by Aaron Dembski-Bowden
The Horus Heresy: Siege of Terra

«Отголоски вечности»
Аарон Дембски-Боуден

В самом сердце сегментума Ультима плыла планета — впрочем, не совсем планета. Облако мелких объектов сконденсировалось в достаточной степени, чтобы образовать планетарную кору, но в ядре мира бурлил метаестественный круговорот эфирной энергии. Этот космический путник, похожий на кривобокий ёлочный шар, назывался Сарум. Во время Великого крестового похода его освободили Пожиратели Миров, и после того, как окровавленные спасители ушли с планеты, большая часть оружия и брони поступала легиону именно оттуда.

Точнее всего Сарум можно было описать как мир-тюрьму. Под его корой томился демон неимоверной силы и хитрости, источник опустошающей порчи. Малые отражения этой мерзости — осколки, если хотите; дети, если пожелаете, — распространились по всей планете, и механикумы тайно держали их в заточении в своих подземных городах-кузницах.

Несколько лет назад — жалкое мгновение в общем течении событий — в священных подземных залах литейной Секоракс был выкован клинок. Покрытый техноритуальными рунами, привязавшими к его лезвию ковен воинственных демонов, меч самой своей сущностью причинял вред материальной вселенной, а его чернёный металл был несовместим с реальностью. Как и наиболее могущественные из триллионов противоестественных племён нерождённых, своим существованием он разъедал ткань мира, становясь сильнее с каждой поглощённой душой. Завершение работы над ним стоило жизней нескольких искусных мастеров, которых он поглотил в процессе создания, а после того, как он покинул огонь кузницы, его остудили в крови не одной сотни рабов, как и требовали правила ритуала. Невольников пленили экспедиционные флотилии Великого крестового похода, после чего их направили на Сарум согласно секретным приказам высокопоставленных представителей марсианского техножречества.

Этот кусок заговорённого металла на биомеханическом языке Сарума звался Вураг'т — Чёрный Клинок. Механикумы преподнесли его Ангрону в честь восхождения того к бессмертию; их дар одновременно чествовал триумф примарха в конце Пути и служил его дальнейшему возвышению. К тому времени, как два брата встретились у врат Вечности, меч испил кровь более чем миллиона терран. От клинка погибали невинные души и солдаты, взрослые и дети, люди и астартес — мечу, как и его хозяину, как и богу, который владел его душой, не было дела до того, откуда лилась жизненная эссенция.

С каждой каплей крови, что вплавлялась в металл, с каждой душой, что всасывали заключённые внутри клинка голодные твари, его разъедающее реальность воздействие делалось всё сильнее. Оружие стало почти столь же тлетворным, как и его обладатель, оно с той же силой изменяло и ненавидело окружавшую его действительность.

Творцы Чёрного Клинка явно возрадовались бы и ударились в свои строгие смертоносные ритуалы, если бы узнали, что однажды их создание отведает крови Великого Ангела.

Перевод: Shaseer, Praesagius

Люкс скользит вдоль окутанного пылевыми облаками подножья арки Освобождения. Он скользит сквозь боль. На ретинальном дисплее появляются множественные сигналы вниз по виа Гиракс. Системы, отслеживающие движение и тепловое излучение, рисуют силуэты врагов. Железные Воины, отряды прорыва, ублюдки из Стор-Безашк, будто цинковые големы, ведут за собой более мелкие фигуры дикарей из предавшей ауксилии. Кровавый Ангел слышит победный рёв их боевых рогов.

«Слишком рано, недоноски».

Он стискивает пальцы на рукояти, поднимает лазпушку и начинает выпускать пучки яркого обжигающего света. Трон дрожит. Автоматоны вокруг повторяют его движение и разряжают свои орудия. Зазубренные огненные вспышки вырываются из стволов, стреляные гильзы разлетаются во все стороны, будто щепки.

Враг обрёк его на жизнь, полную боли.

И сейчас он ей поделится.

Перевод: Василий Софронычев

«The End and the Death, Volume I»
by Dan Abnett
The Horus Heresy: Siege of Terra

«Конец и Смерть, Том 1»
Дэн Абнетт

Имя Эмхона Люкса было овеяно славой задолго до начала Ереси предателей. Его деяния во времена Великого крестового похода заслужили уважение не только собственного легиона Кровавых Ангелов, но и остальных астартес. Все признавали его воинское мастерство.

Сейчас имя и всё существо Эмхона Люкса неразрывно связано с нестерпимой болью. При обороне Преграды Горгона он бился плечом к плечу с возлюбленным примархом и бессмертными героями: могучим Ралдороном, гордым Аймери, яростным Хорадалом Фурио, благородными братьями из Имперских Кулаков. Эмхон Люкс доблестно сражался и пал. Его ноги и таз размозжило снарядами из осадного орудия кузнецов-предателей Четвёртого.

Времени на восстановление и лечение не было. Получивший настолько серьёзные ранения легионер обычно проводил многие месяцы в компании безликих хирургеонов со скальпелями вместо рук и хмурых апотекариев со встроенными в пальцы иглами инъекторов. Аугметическая реконструкция — небыстрый и сложный процесс. На многие месяцы он погружался в мягкую дымку забытья благодаря наркотическим препаратам и работе каталептического узла. На многие месяцы уходил в беспробудный сон, наполненный запахами рассечённых тканей, срастающихся костей и чужеродным холодом псевдоплоти и синтетических мышц, к которым не успели прижиться восстановленные нервы. Месяцы ускользающих сновидений в окружении медицинских приборов и систем жизнеобеспечения. А потом должны пройти ещё месяцы, прежде чем воин научится стоять и ходить на новых, незнакомых ногах.

Но у него не было в запасе этих месяцев. Не было даже недель или дней. Максимум — несколько часов. Даже великая победа у Преграды Горгона, за которую Люкс заплатил высокую цену, осталась в прошлом. Удержанный такой ценой вал теперь утрачен вместе с Мармаксом, Виктриксом, Колоссами и всем остальным. Эмхон Люкс кричал, не смолкая, пока не заставил медиков наспех залатать искалеченное тело восстанавливающим гелем и заплатками из синтекожи, а потом сквозь сжатые зубы приказал прикрепить себя цепями и керамитовыми штифтами к суспензорному трону механикумов.

Как только периметр обороны Внутреннего дворца был прорван, Эмхон Люкс вернулся на поле боя. Боль следует за ним по разбитым скалобетонным тротуарам, несмотря на автоматические устройства, закреплённые на несущей пластине трона, что накачивают организм астартес обезболивающими наркотиками через систему насосов и трубок, подведённых к брюшной полости. Он пытается игнорировать боль, но она не уходит, вопреки наркотическому туману и психоподготовке космодесантника. Она теперь с ним навсегда. Люкс время от времени напоминает себе, что его «навсегда» скоро закончится.

Из свисающих дренажных трубок и катетеров струятся потоки жидкостей, оставляя на земле дорожку зловонных отходов. Люкс сжимает верхнюю рукоять лазпушки, лежащей на подлокотнике трона. Руки пока работают. Мир перед глазами подёрнулся лихорадочной дымкой и вспышками галлюцинаций. Воин понимает, что это из-за нечеловеческих доз обезболивающего, которыми до краёв залит его организм и мозг, но картина от этого не меняется. Он с трудом отличает порождения собственного разума от того, что происходит в реальности. Ибо в реальности воплотились худшие из ночных кошмаров.

Но, по правде, ему всё равно. Все силы уходят на блокирование болевых сигналов. Ему некогда отличать правду от иллюзий. Всё вокруг плывет и плавится. Он доверяет только монотонному зуммеру систем наведения шлема. Он доверяет тяжёлому оружию в руках. Он доверяет фаланге ковыляющих следом за ним боевых сервиторов, вооружённых роторными пушками, дуговыми винтовками и кулевринами. Они подчиняются сигналам, исходящим из устройства, грубо вживлённого в основание черепа изувеченного астартес. Они направляют свои орудия туда же, куда и он.

Толпа движется вперёд так, будто знает, куда идти. Одни люди тянут за собой других. У многих раны, травмы и симптомы болезней. Все покрыты грязью. В толпе есть два выражения лиц: искажённые гримасой рыданий или пустые и безразличные. Время от времени вспыхивают беспричинные драки. Мужчины и женщины бросаются друг на друга, потому что больше не на кого.

— Хватит, — говорит Кацухиро драчунам, придерживая ребёнка одной рукой и сжимая винтовку в другой. — Какая от этого польза? В чём смысл?

«Тебе какое дело? — говорят ему злобные взгляды. — Ты такая же безымянная фигура, как мы». Но они останавливаются — при виде то ли ребёнка, то ли оружия.

И кроме того, они правы.


«Император должен умереть». «Император должен умереть». Этот девиз красуется на испещрённых выбоинами стенах и потрескавшихся бастионах. Буквы написаны краской, смолой, дёгтем и пеплом. Иногда кровью. Они повсюду: намалёванные руками, вырезанные клинком, выжженные пламенем.

Кое-где слова просто появились, никто их не писал. Они проступили на камне, будто чирьи, сыпь или шрамы. «Император должен умереть». «Император должен умереть».

Слова стали песней, которую ревут тысячи глоток. Она наполняет воздух и оседает на стенах.

Рядом с девизом есть и другие слова: угрозы, проклятия, символы разрастающейся тьмы, зловещие знаки эфирных сил. Четыре слова. Четыре имени, из которых складывается восьмёрка. Ложные боги.

И есть ещё одно имя. Оно звучит всё чаще.

Перевод: Василий Софронычев

«The End and the Death, Volume I»
by Dan Abnett
The Horus Heresy: Siege of Terra

«Конец и Смерть, Том 1»
Дэн Абнетт

На виа Аквила в одном из потоков человеческой реки Кацухиро несёт свою двойную ношу: оружие и ребёнка. Он пытается маневрировать в толпе, следуя за общим потоком и одновременно избегая столкновений с людьми, что катят нагруженные скарбом тачки или тащат раненых на самодельных носилках. Ребёнок, ответственность за жизнь которого перешла к солдату, молчит и жмётся к груди. Винтовка тоже пока молчит.

Раньше Кацухиро был рекрутом Куштунской наганды из Старой Сотни. Обрывки пергамента с последним письменным приказом, приколотые к мундиру, полощутся на ветру. Он был крохотным винтиком в огромной машине войны и побывал в самом её сердце. Теперь Кацухиро теоретически входит в состав конклава — движения, стихийно образовавшегося вокруг женщины по фамилии Киилер. У неё странные, невнятные идеи. Он так и не составил окончательного мнения о ней, хотя и восхищается её харизмой и искренностью. Возможно, вся эта идея с конклавом — разумеется, неофициальным и, вероятно, незаконным, если на планете остался кто-то, способный претворять законы в жизнь, — это не более чем фантазия, самообман, придуманный лишёнными опоры людьми. В сломанном до основания мире конклав стал образом, который позволяет чем-то себя занять и создаёт иллюзию власти. И его шаткий фундамент имеет религиозную природу.

В критической ситуации людям свойственно обращаться к вере. Духовные учения уже давно канули в забвение, и единственной фокальной точкой для внезапно возрождённой традиции оказался Император. Он лично запретил подобные практики. Но никто, даже Повелитель Человечества, не может приказать людям не чувствовать страх, надежду или не испытывать желания. Потребность людей в чём-то большем, нежели просто сильный правитель, с ужасающей чёткостью проявилась, когда настали последние дни. Ещё совсем недавно почти никто даже не думал, что у него есть такая потребность. И теперь они изо всех сил вцепились в то, что имели, так же, как ребёнок сейчас цепляется за его мундир. Люди создали бога-спасителя из человека, не спрашивая и не заботясь о Его мнении.

Огромный проспект полон людьми. Здесь уже собрались десятки тысяч душ и постоянно прибывают новые по виа Арталиа и пути Хироса. И ещё в вдесятеро раз больше — от врат Лотоса и Высот Навигаторов. По толпе, как круги по воде, пробегают медленные волны паники, когда очередной снаряд взрывается слишком быстро. По человеческому морю проходит рябь каждый раз, когда пространство между громадными жилыми блоками и башнями рассекает очередной летательный аппарат.

Не получается разобрать, что именно летает над головами. Самолеты, бомбардировщики, десантные челноки, транспорты... Все они движутся слишком быстро, а дым слишком плотный. Иногда Кацухиро кажется, что это и не машины вовсе. Он мельком выхватывает из сумрака силуэты, похожие на летучих мышей, очертания птичьих крыльев, слышит инфразвуковой рокот в огромных лёгких и треск мышц, а не двигателей.

Ему удалось раздобыть защитные очки с одной надломленной линзой. Он замотал лицо себе и ребёнку, отчего стал похож на бандита. Но маски помогают не пустить в организм пыль и сажу. Некоторые в толпе несут фонари и жгут фимиам. Большинство людей заткнули уши чем попало, но Кацухиро хочет слышать происходящее вокруг, хочет оставаться начеку, пусть даже все звуки — это крики боли и звериный рёв. Этот шум забирает последние силы.

Он не знает, входит ли до сих пор в состав конклава и существует ли организация вообще. В последний раз он видел члена конклава три часа назад. Основными их функциями должны быть оказание помощи, мобилизация ополчения и обеспечение работы импровизированных линий снабжения фронта. Но людей стало слишком много. Цепочки поставок оказались нарушены.

И кроме того, склады боеприпасов охвачены огнём.

Сангвиний расправляет больше не белые крылья — они обожжены, местами разодраны до крови, местами из них вырваны перья — и взмывает ввысь с мечом в одной руке и Гвоздями Мясника в другой. Поочерёдно он разбивает вражеские цепи, что крепко вцепились в створки врат Вечности. Какие-то рвутся с одного удара, каким-то требуется два, но всякий раз железо Аудакс поддаётся под клинком примарха.

Снова скрежещут освобождённые механизмы ворот. Последним из Кровавых Ангелов, чтобы успеть пройти в них, нужно бежать сломя голову. Не все так поступают. Некоторые решают развернуться, принять бой, обеспечить братьям ещё несколько драгоценных секунд. Сангвиний опускается между закрывающимися створками. В эти мгновения примарх и сам не знает, куда пойдёт — назад в Санктум или вперёд, в битву, к тем, кто решил встать в арьергарде и драться до конца. Он знает, чего хочет, но ему ведомо и то, как он должен поступить.

Ангел Императора бросает на землю остатки мозга своего брата и давит их сабатоном. А после он отворачивается от войны, что бушует снаружи, и врата Вечности закрываются за ним с грохотом, который пронизывает до глубины души.

Этот грохот делит его жизнь на две части. За спиной остаётся прошлое. А впереди ждёт судьба.

Перевод: Shaseer, Praesagius

«Echoes of Eternity»
by Aaron Dembski-Bowden
The Horus Heresy: Siege of Terra

«Отголоски вечности»
Аарон Дембски-Боуден

Сангвиний опускается на землю. За его спиной врата Вечности. Он уже давно вышел за пределы истощения и сжёг все резервы собственного тела. За прошедшие месяцы он перенёс множество лёгких и серьёзных ранений, и под разбитой золотой бронёй он словно сшитый из кусков восставший мертвец.

К нему подходят двое сыновей — они несут его упавший меч и золотое копьё. К стыду Ангела, боль не позволяет ему узнать их по знакам отличия на доспехах. Но примарх всё равно благодарит воинов и принимает клинок по имени Обагрённый. От копья Телесто в этот раз он отказывается.

Какой бы скверной ни был насыщен огонь, вырвавшийся из черепа Ангрона, рука Сангвиния сильно обожжена. Пальцы в обугленной перчатке сгибаются, но с трудом, их связки ослабли. Это далеко не худшая из его ран, но с самой тяжёлой он ничего не может поделать. Ярчайший Ангел только чувствует, как что-то растекается по венам, как жгучий яд кристаллизуется в суставах, затрудняет дыхание. Брат никогда не стал бы использовать яд. Это нечто иное, намного хуже.

Сангвиний всё ещё держит Гвозди Мясника — корону Ангрона. Наполовину биологическая, наполовину эфирная штука в руке примарха напоминает дохлого спрута из мокрой стали. За ним, как триумфальные ленты, тянутся более короткие косицы и остатки позвоночника. Ангел переворачивает машину-паразита — причину стольких страданий и раздоров — и видит последние искры порченых электрических сигналов, пробегающие по кабелям-сосудам. На бритвенно-тонких ниточках свисают окровавленные глаза его брата.

Ангел бросает последний взгляд на орду магистра войны — на чудовищ, что подбираются всё ближе, на Пожирателей Миров, забывших себя во взаимной резне, на титанов, готовых расстреливать своих, если это даст хоть крошечный шанс поразить примарха. Они вымещают свою ярость на пустотных щитах Санктума, лишь украшая воздух рядом с вратами Вечности призматическими радугами и фракталами.

Королевский тракт выгибается с оглушительным треском ломающегося мрамора. Статуи, что стоят вдоль проспекта, искажаются, превращаясь в греховные образы. Земля разверзается, пламя опаляет её, и то, что ожидает человечество после смерти, вылезает из бездны, цепляясь когтями за края разломов. Боги здесь. Реальны они или нет, но боги уже здесь.

— Врата! — кричат ему кустодии и собственные сыновья. — Закройте Врата, закройте Врата! — Верные солдаты сражаются и умирают повсюду вокруг него: одни так близко, что он может их коснуться, другие только-только добрались до портала, третьи ещё проливают кровь в последнем отчаянном отступлении. Те, кто входит в тень Санктума, выживут — на какое-то время. Те же, кто остаётся снаружи…

Многим, слишком многим уже не добраться до Святилища, и они умирают несколькими широкими ступенями ниже, ибо это непреодолимо далеко. Окружённые врагами, защитники бьются отчаянно, но их не спасти. Сердце Сангвиния разрывается при виде такой доблести и при мысли, что он должен от неё отвернуться.

— Сир! — кричит из потока отступающих воинов его сын. Это Несущий Печаль — тот, что по собственной воле отправился в позорную ссылку на Терру. Сейчас стоит плечом к плечу с Расчленителем. Двое сыновей, что подвели примарха в лучшие времена, теперь, когда почти всё потеряно, вызывают у него гордость. Ангел любит их, как любит весь свой легион. И хотя он никогда не произносит это вслух, больше всего его сердце болит за неудачников, за тех, кто изо всех сил боролся, чтобы достичь совершенства, которое остальные принимали как должное. — Сир! — кричит Зефон, сражаясь рядом с братом в тени отца. Его столь знакомые черты искажает отчаяние. — Врата!