Константин Смолий

ВЕЩИ ТЕРЯЮТ САМОСТЬ

Когда вещь выпадает из функциональной связи,
она теряет имя, образ, цели и судьбу...
Земля, что не рождает, есть лишь средоточье грязи.
Согрев сердца, жар очага летит коптить трубу.

Не вбитый в стену гвоздь — бессмысленный кусок металла,
чья шляпка так нелепа без удара молотка.
И если полка книжная вес книги не держала,
то полка эта — плоская, унылая доска.

Деревня, брошенная всеми, — ветхая руина.
Флаг, перестав быть символом, стал тряпкой половой.
Без театральной сцены растолстела балерина.
Пуста, как бездна, шляпа без соитий с головой.

Стакан без содержимого — простой цилиндр полый.
Смартфон без электричества — подпорка под комод.
Без рук, срывающих плоды, сад безнадежно голый.
В гроб превратилась женщина, убившая свой плод.

Стихотворение без смысла — свалка глупых строчек.
Одежда не носимая — материальный хлам.
Несыгранная музыка — набор крючков и точек.
Дух обернулся буквой — долго не стоять церквам.

Удел любви без связи с Богом — выродиться в жалость.
Без связи с духом человек — природный автомат.
Без связи с человеком вещи потеряют самость
и, имя позабыв своё, навеки замолчат.

источником дохода. А ещё — возможностью творческого самовыражения. В конце концов, если собрать подобные статьи, может получиться увесистая книга об интересующем тебя предмете. У меня в библиотеке есть подобный пример: книга Михаила Гаспарова "Об античной поэзии", в которой собраны вступительные статьи нашего великого филолога к отдельным изданиям классиков вроде Овидия и Горация.

Следующий раздел книги тоже очень интересен: это статья "Экземпляр романа Л. Тика "Странствия Франца Штернбальда" с авторской правкой в библиотеке В. А. Жуковского"; автор — А. С. Янушкевич. О, это настоящее наслаждение и подлинное открытие для каждого, кто изучает историю и диалектику идей! Сначала о филологической составляющей. Дело в том, что "экземпляр романа из библиотеки Жуковского представляет промежуточное звено между двумя редакциями произведения". Пожалуй, в этой статье нет смысла вдаваться в подробности, скажем только, что у Жуковского была в наличии только вторая часть романа, и к первым пяти главам этой второй части наличествовала правка самого Тика: чёрными чернилами готической скорописью делал он свои пометки и помарки, чтобы на основе этого правленного текста готовить новое издание романа.

Но, думаю, не это самое главное. Мне, например, интересно, как эта книга попала в библиотеку Жуковского. А главное — что вообще для истории мировой культуры означает это взаимообщение творцов. На первый вопрос ответить проще всего: на титульном листе этого издания есть надпись: "Geschenkt von dem Autor. Dresden den 12 Iuny 1821". Geschenkt von dem Autor — это "подарок от автора". Чуть позже указанной даты, 23 июня 1821 года, Василий Андреевич Жуковский писал великой княгине Александре Фёдоровне, что посетил Людвига Тика в Дрездене. И это была не однократная встреча — они встречались несколько дней кряду, и в эти дни говорили об огромном множестве вещей. Эти два творца совершенно явно сразу же подружились, и свой правленный экземпляр собственной книги Тик подарил Жуковскому в качестве залога истинной дружбы.

Что значит такое общение нашего классика с немецкими классиками с точки зрения истории идей, довольно очевидно: перенесение на отечественную культурную почву немецкого романтизма. Ведь именно Жуковский стал переводчиком многих романтических шедевров на русский язык, и его "Баллады" по-настоящему зажили, зазвучали на нашей земле и стали важной частью нашей поэтической традиции. Но дело не только в поэзии как таковой, но и в общем взгляде на исскуство и на мир: немецкий романтизм и немецкая классическая философия очень важны с точки зрения развития русской культуры. Ведь помимо общения Жуковского с Тиком можно вспомнить и общение Шеллинга с Чаадаевым и Киреевским и множество других примеров.

Кстати, первое издание "Странствий Франца Штернбальда" вышло в 1798 году. Что это за время? А это время высочайшего расцвета немецкой культуры. Всё, что было до, можно рассматривать как этапы восхождения; всё, что будет после — увы, этапы нисхождения вплоть до современного культурного ничтожества. С конца XVIII века до примерно 1815 года немецкая культура переживает невиданный, мало с чем сравнимый взлёт, выйдя на первое место в Европе, а значит, и в мире. Представьте, что в одно и то же время живут и творят Кант, Фихте, Шеллинг, Гегель, Гёте, Шиллер, братья Шлегели, братья Гумбольдты, братья Гримм, Жан-Поль, Клейст, Клопшток, Гердер, Гофман, Шлейермахер, Шамиссо, Бетховен, Новалис и Тик. И это только имена первого ряда. Эта эпоха горела философским огнём и пыталась объять весь мир, она погружалась в глубины мироздания и оттуда сразу же устремлялась в его высоты.

И роман "Странствования Франца Штернбальда" весь наполнен чувством этой высоты и тоской по ней. Поэтому чтение этого романа сегодня — как путешествие в страну сладких грёз, во время которого забываешь о проблемах и заботах нашего суетного века и весь отдаёшься во власть мечты о возвышенном и прекрасном.

НАША СЕМЕЙНАЯ БИБЛИОТЕКА: ЗАМЕТКИ КНИГОЛЮБА
"Странствия Франца Штернбальда": путешествие в страну красоты

"Странствия Франца Штернбальда" Людвига Тика — роман о юном художнике, ученике Альбрехта Дюрера, который отправляется в путешествие по Нидерландам и Италии, чтобы познакомиться с достижениями современного ему искусства. Это медленное, вопиюще несовременное чтение, наполненное долгими и возвышенными разговорами об искусстве. Чтение, привычку к которому мы почти утратили. Но сегодня мы поговорим не о романе как таковом, а об его издании в России.

Эта книга производит странное впечатление: вроде бы это довольно позднее академическое издание, уже 1987 года, но внешне книга никак не намекает на предпоследнее десятилетие XX века. Тёмно-зелёным цветом своей обложки, лёгкой потёртостью, нестандартным, слегка квадратным форматом и всякими прочими мелочами она производит впечатление какого-то более старого и даже весьма раритетного издания. Может, первой половины XX века, может, второй половины XIX века, а может, и раньше. Издание почтенное, солидное, и взяв его в руки, никому не придёт в голову, что здесь написано нечто легковесное, легкомысленное, поверхностное и глупое.

Ничего такого, здесь, конечно, и не написано. Ведь это издававшаяся Академией наук СССР серия "Литературные памятники", и в эту серию попадали книги, в основном, действительно значительные. Разумеется, с 1948 года в этой серии было издано много такого, что мы сейчас едва ли будем читать. Ну, например, "Сиасет-Намэ" от Низама аль-Мулька. Или "Шахнамэ", или "Махабхарата", или "Кабус-Намэ", или "Шицзин", или "Панчатантра", или "Артхашастра", или "Вашакхадатта", или "Пополь-Вух", при всём уважении. Прошу не понять меня неправильно: я вовсе не отрицаю необходимость переводов и академических изданий сочинений народов мира и не призываю к узколобому европоцентризму. Но всё же, будем честны, подобные издания сейчас интересны преимущественно исследователям. Хотя при чтении романа Людвига Тика "Странствия Франца Штернбальда" меня мучил вопрос: а не является ли и эта книга интересной только литературоведам и прочим профессиональным читателям?

Но как же здорово издана эта книга! Здесь есть не только канонический текст романа, но и разные варианты отдельных его фрагментов. Наверное, рядовому читателю не будет интересна эта писательская кухня: сначала написал, а зател поразмыслил и вычеркнул, и написал новое. Но вот исследователям вычеркнутые фрагменты наверняка будут интересны, и ещё они будут интересны писателям, ибо позволяют заглянуть в творческую лабораторию другого писателя и оценить, почему он вычеркнул одно и оставил другое. Сейчас-то, у современных писателей, таких вот "вариантов" уже нет, ведь нынешние творцы работают в "Ворде" и неприглянувшиеся фрагменты просто удаляют.

Помимо "Вариантов" в этом издании есть раздел "Дополнения". Здесь содержатся тексты Людвига Тика, которые должны были войти в третью часть романа, так и оставшуюся незаконченной. Но хотя автор в течение долгой жизни не раз пытался вернуться к сочинению своей молодости и завершить его, из этого ничего не вышло. Да, в общем-то, роман и без этого выглядит вполне законченным, а замысел третьей части кажется, скажем так, несколько необязательным.

Ещё в издании есть такой раздел, как "Гёте. Схема-конспект романа Тика". Да, раньше читали иначе, чем сейчас: не боялись заполнять пустые поля собственными мыслями, подчёркивать главное, фиксировать планы и схемы чтения и понимания. И потому пишет Гёте в плане: "Путешествие молодого художника. Его друг его сопровождает. Утро. Солнце". А рядом, справа, на полях, пишет собственное впечатление: "Слишком много утреннего солнца".

Дальше идёт глубокая, подробная и на редкость обстоятельная статья советского литературоведа А. М. Михайлова "О Людвиге Тике, авторе "Странствий Франца Штернбальда". Эта статья длится 61 страницу, и, полагаю, для советских литературоведов написание таких вот вступительных либо заключительных статей было значимым

ЛЕТО, ЭПОХА КОНЦА

Лето — эпоха тоски.
Воздух сжимает в тиски.
Лето мне давит на грудь.
Пот мочит солью виски.
Кожу нельзя расстегнуть.

Жизнь замедляет свой ход.
Время уныло ползёт.
Двигаться — жарко и лень.
Жду, когда солнце зайдёт.
Жду, когда кончится день.

Напрочь забыты дела.
Кошку прогнал со стола.
Пальцами книгу мочу.
Солнца дырявит стрела.
Я ничего не хочу.

С улицы — гомон детей.
В теле — хруст вялых костей.
Снова смотрю в телефон.
Может, я жду новостей?
Их не доставит мне он.

Влага течёт с бороды.
В кухне — запасы воды.
Сплит дует холод вовнутрь.
Сгинут в безвестность труды.
Выйду встречать свежесть утр.

Едем на берег реки.
Волга спасёт от тоски?
Мне бы зарыться в песок.
Плоти ныряют куски.
Первым темнеет восток.

Солнце садится за дом.
Город горит, как Содом.
Я погружаюсь на дно.
Вышел за стены дурдом.
Мне на вас всех всё равно.

В баке опять ни черта.
Встал в самый кончик хвоста.
Сил нет на месте стоять.
Манит к себе пустота.
Мне эту жизнь не принять.

Я на распутье стою.
Я носом в книгу клюю.
Лето — эпоха тоски.
В мир с колокольни плюю.
К речке идут рыбаки.

Дети идут на футбол.
Кожу дырявит укол.
Пот вытираю с лица.
Страсть к бытию поборол.
Лето — эпоха конца.

САМЫЙ СТРАННЫЙ РАССКАЗ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Двадцатидвухлетняя девушка Наденька Воронова никак не может сдать экзамен по сопромату. Наконец, преподаватель, "солидный, женатый мужчина лет около сорока" по имени Николай Семёнович предлагает выход: прийти к нему домой субботним вечером, когда он будет дома один. Что предполагает такой зачин рассказа? Банальную историю сексуальных домогательств, разоблачённых и наказанных? Или чистую и светлую историю любви, вдруг вспыхнувшей между взрослым преподавателем и молоденькой студенткой?

Мы, читатели, были бы вправе рассчитывать на один из этих вариантов, если бы автором рассказа "Не те отношения" был бы какой угодно писатель, только не Юрий Мамлеев. Но перед нами — именно Мамлеев, непревзойдённый исследователь метафизических глубин мира и человека, живописатель бездны, диагност непреходящей тоски человека по сверхматериальному.

Так что же происходит дома у Николая Семёновича субботним вечером, когда туда приходит Наденька? Кстати, Наденька — убеждённая фрейдистка, и считывает предложение преподавателя в традиционном, то есть сексуальном ключе, и даже находит ему объяснение и понимание: мол, не удовлетворяет жена. И первая просьба Николая Семёновича вполне укладывается в выдуманное ею русло: он попросил студентку полностью раздеться и лечь на выдвинутую в середину комнаты кровать. А когда она легла, происходит странное: Николай Семёнович попросил её просто лежать и каждую минуту вскрикивать "Ой, петух!". Наденька робко начала говорить эти слова, и "душа её оледенела".

А что же в это время делал преподаватель, одетый даже более солидно, чем обычно? Он стал, особо не глядя на Наденьку, чинно расхаживать вокруг кровати, попыхивая трубкой. А через двадцать минут он посмотрел на часы и разрешил Наденьке встать и одеться. Затем он поставил студентке пятёрку и отпустил, правда, назначив встречу в среду в шесть вечера у памятника Гоголю. Она согласилась, и при встрече Николай Семёнович попросил Наденьку раз в полгода приходить к нему домой и повторять весь этот ритуал. Та согласилась. Так и повелось между ними впредь.

Вероятно, читатель этой заметки ждёт от меня, что я сейчас объясню ему странное поведение Николая Семёновича, дам ему сугубо рационалистическую трактовку, и тогда всё сразу встанет на свои места. Потому что сейчас, без рационалистического объяснения, как будто в разумно устроенном универсуме пробилась брешь и в неё стал задувать холод несводимой к чистому рацио метафизики. И ещё сильнее сквозняк из иррационального измерения бытия задует, когда я расскажу вам концовку этого рассказа.

В общем, с тех самых пор каждые полгода Наденька приходила к своему бывшему преподавателю, раздевалась, ложилась на кровать и каждую минуту выкрикивала "Ой, петух!", пока Николай Семёнович ходил вокруг кровати, молча посасывая трубку. В промежутках между свиданиями они не встречались и не общались. Так прошло много лет, в продолжение которых Наденька вышла замуж, родила детей, затем "стала солидной, высокопоставленной дамой с собственной машиной и выездом на дачу", а Николай Семёнович стал совсем старичком, однако же встречи не прерывались ни разу.

"А однажды Николая Семеновича не стало... Наденька повесилась ровно через три дня после того, как случайно узнала об этом, — повесилась у себя дома, в коридоре".

Забытые пути не исчезают в одно мгновение: даже став ненужными, они неспешно тают, растворяясь в природном хаосе. Природа жадна и ненасытна, она ревнива даже к небольшим отнятым у неё островкам, но на забытые тропы наползает медленно, словно боясь гнева проложивших их людей. Вдруг случайный путник снова начнёт утверждать бытийность тропы, втаптывая в пыль робких лазутчиков природы?

Кажется, того же ждут и сами тропы, только не со страхом, а с надеждой: они жаждут быть нужными, ведь служение – причина их продолжения как в пространстве, так и во времени. Подчинение вызвавшему их из небытия человеку – не тягота, а радость, чудесная гармония воль. А деревья вокруг пусть и дальше недовольно шумят, воображая только себя истинно свободными: хотя путь в небо у каждого из них свой, в тёмной земле они всё равно сплетены корнями. Их движение возможно как изменение самих себя, но не как перемещение, в то время как для троп перемещение – назначение и смысл.

Дорога – пусть и дитя земли, но всё-таки отрицание её, ибо поднимается выше и стелется жёстче, а в перспективе и вовсе стирает границу между собой и небом. Правда, видит это лишь человек, идущий с поднятой головой.

О КРАСОТЕ

(Эстетика платонизма против эстетического релятивизма)

Эпиграф: "Красота в глазах смотрящего"

А если красота глаза смотрящего покинет? Каким ему предстанет этот мир? Промозглым ноябрём, который безнадёжно стынет в тяжёлом мраке нежилых квартир? Коров унылым стадом, вдаль без пастуха бредущим? Игрушкой, позабытой во дворе? Охранником, добро чужое честно стерегущим? Засохшей спермой на густом ковре? А может, анекдотом, не способным вызвать смеха? Заводом, выпускавшим только дым? Вопросом, на который отвечает только эхо? Солдатом, что погибнет молодым?

Итак, представьте: глаз без красоты. Цветы завяли. Красотка слоем жира обросла. Какого-то ворюгу, не стесняясь, оправдали. Нетерпеливый всадник бьёт осла. Плита повесилась на стрелке башенного крана. Гаишник прячет щёки в воротник. Философ ищет истину на донышке стакана. На лето строит планы снеговик. Побитый мальчик верит, что отец полюбит сына. На трассе пёс раздавленный лежит. Подросток думает, что он сильнее героина. Перед врачами призывник дрожит. Вороний грай осенний воздух резко пробуравил. Прорезал тело города овраг. Ребёнка кто-то непутёвый в мусорке оставил. За девочкой во тьме чеканят шаг.

Гигантский мир помойка жаждет затопить собою. Дрон вылетел в надежде нас убить. Мы — как Сизиф, который спорит с собственной судьбою. Нам пухом будет та земля, что мы твердим ходьбою. Как можно эту землю не любить? В деревне умирающей осталось три старухи. Наркоз от боли — глупый сериал. Вокруг меня заботы только о голодном брюхе. Вокруг себя я вижу только образы разрухи. О Боже, я, похоже, маргинал!

Что сделать, чтобы красота укоренилась в мире? Спасите же её, забрав из глаз смотрящего, что чахнет в мрачной и пустой квартире. Не стоит красоте лежать в заблёванном сортире, предметом быть пустопорожних фраз. Чтоб мир наш был юдолью красоты, вы в царствии идей её навечно поселите. Она оттуда смотрит с высоты, чтоб на могилах расцвели цветы. Идею красоты из глаз смотрящего спасите!