Перелистывая жизни|рассказы|повести|истории

Там, где кончается боль

Глава первая
Часть третья

Он шагнул к ней, но остановился, не дойдя двух шагов. Потом неловко протянул руку и коснулся её головы.
— Не узнаёшь?
Она хотела сказать, что узнаёт. Понимала: именно этого от неё ждут. Но в детском доме ложь редко приносила пользу, и Лина привыкла молчать, если не знала правильного ответа.
— Маленькая была, — сказал отец, словно оправдывая её. — Что с неё взять.
Заведующая сидела за столом, перебирая бумаги.
— Здесь подпишите. И здесь ещё. Девочка здорова, только ослабленная. Все они сейчас ослабленные.
Отец взял карандаш. Пальцы у него были крупные, с чёрными въевшимися трещинами. Он долго выводил свою фамилию, нажимая так сильно, что грифель едва не сломался.
Лина смотрела на его руки. Руки казались надёжнее лица.
— Братья ждут, — сказал он, закончив с бумагами. — Помнишь братьев-то?
Она кивнула.
Старшего она помнила хорошо: как он отламывал от своей картошки половину и отдавал ей. Второго — хуже, обрывками: разбитая коленка, вихор на макушке, громкий смех. Оба были старше Лины. Оба казались ей когда-то почти взрослыми и способными защитить от всего.
— У родни они, в деревне, — продолжил отец. — Меня дожидаются. Теперь вместе будем.
Слово «вместе» прозвучало непривычно.
Отец взял её мешок. Потом надел шинель, и Лина увидела на груди несколько медалей. Она не знала, за что их дают. Ей захотелось потрогать одну, круглую, тускло блеснувшую в свете окна, но она спрятала руки за спину.

Там, где кончается боль

Глава первая
Часть вторая

— Чего сидишь? — прикрикнула воспитательница. — Собирайся!
Собирать было почти нечего. Лине выдали холщовый мешок. Она положила туда деревянный гребешок с обломанным зубцом, запасную рубашку, две тряпицы для ног и маленький камушек с белой полоской, найденный летом возле колодца. Камушек она долго прятала под тюфяком. Он был гладкий, тёплый на ощупь и принадлежал только ей.
Воспитательница завязала мешок бечёвкой и оглядела девочку.
— Платок где?
Лина показала на кровать. Воспитательница взяла выцветший платок, повязала ей на голову и туго затянула концы под подбородком.
— Вот так. Иди.
В коридоре пахло варёной брюквой, мокрой одеждой и хлоркой. Лина шла медленно, хотя воспитательница подталкивала её в спину. Остальные дети выглядывали из спальни. Кто-то шепнул:
— За Линкой отец пришёл.
Она не обернулась. Ей казалось: стоит посмотреть на них — и отец исчезнет.
Он ждал в комнате заведующей.
Это был высокий, сильно похудевший мужчина в поношенной гимнастёрке и тяжёлых сапогах, покрытых засохшей грязью. На спинке стула висела шинель. Одна его рука лежала на колене, а другую он держал близко к телу, будто она болела. Волосы на висках были совсем седыми.
Когда Лина вошла, он поднялся.
Они посмотрели друг на друга.
Лина сразу поняла, что не узнала его. И увидела по его лицу: он тоже.
Отец представлял, наверное, другую девочку — маленькую, круглолицую, с двумя тонкими косичками. Перед ним стоял худой ребёнок в чужом платье, с коротко остриженными волосами и настороженными глазами. За годы войны Лина выросла, вытянулась и научилась глядеть на взрослых исподлобья.
— Ну, здравствуй, дочка, — сказал он.
Голос оказался низким. Возможно, именно его она и помнила.
Лина молчала.

Там, где кончается боль
Глава первая
Отец вернулся
Осень сорок пятого года выдалась ранней и мокрой. Дожди шли по нескольку дней подряд, размывая дороги, а по утрам на пожухлой траве уже лежал белый ломкий иней.

В детском доме топили скупо. Дети спали, прижавшись друг к другу, и просыпались от холода задолго до подъёма.
Лине было восемь лет.
Она давно научилась одеваться в темноте, быстро и бесшумно. Сначала натягивала чулки — один всё время сползал, потому что резинка растянулась, — потом платье, сверху серую кофту с рукавами разной длины. Башмаки стояли под кроватью. Они были ей велики, зато почти целые. Лина набивала носки тряпками и всё равно при ходьбе шаркала.
В то утро воспитательница вошла в спальню раньше обычного.
— Лина, вставай. За тобой приехали.
Лина уже сидела на кровати, но при этих словах замерла.
В детском доме за детьми иногда приезжали. Чаще всего матери — худые, постаревшие за войну, в платках и стоптанных сапогах. Реже появлялись бабушки или тётки. Тогда в спальне становилось непривычно тихо. Дети следили, как счастливчику собирают нехитрые пожитки, и старались не показывать зависти. Потом ещё долго вспоминали его, будто он не уехал домой, а исчез в другой, недоступной жизни.
За Линой прежде никто не приезжал.
— Кто? — спросила она.
— Отец твой. Вернулся с фронта.
Воспитательница сказала это буднично и сразу повернулась к другой кровати. Словно отец, вернувшийся с войны, был обычным делом, вроде утренней каши или проверки на вшей.
Лина сидела, держа в руках чулок.
Отец.
Она знала, что он у неё есть. Иногда ей казалось, что она даже помнит его — большую ладонь, тёмную бороду, низкий голос. Но чем сильнее она старалась разглядеть его лицо, тем скорее оно расплывалось. Возможно, это был вовсе не отец. Может быть, сосед. Или мужчина с картинки в старой книге.
Лина помнила другое: как её куда-то везли, как пахло сырыми овчинными тулупами, как женщина в платке крепко держала её за руку. Лина тогда плакала и звала братьев, но братья были старше, и их определили отдельно. Потом мальчики оказались у дальних родственников в деревне. Лине говорили об этом, однако сама она не понимала, далеко ли та деревня и почему ей нельзя жить вместе с ними.
Поначалу она ждала. Потом перестала.
Ожидание было роскошью, которой в детском доме никто не мог себе позволить.