ЗАПИСКИ БОЙЦА

Кому снега насыпать?

С наилучшими пожеланиями из Сибири☃️

Бережно передаем эстафету Москве 😌

Здорово ночевали, люди добрые да труженики славные!

Шлем вам поклон земной да весточку из краёв лесных да степных. Сказывают старцы, а мы в окопах на ус мотаем: пришёл понедельник — отворяй ворота трудовые! Посему на грядущую седмицу шлём вам наказ да тёплые пожелания:

Пусть всякая работа в руках ваших не буксует, а ладится-спорится, будто тесто на добрых дрожжах!

Начальство пусть глядит кротко да ласково, аки сытый кот на печке, станки, компьютеры да инструменты пусть не взбрыкивают, отчёты сами в ровные строчки укладываются, а кофе поутру бодрит крепче богатырского посвиста!

Ежели нападёт средь бела дня злыдень-зевота или лень окаянная — гоните их прочь улыбкой широкой да шуткой меткой!

А самое главное, родные наши: держите помыслы светлыми, а сердца — тёплыми. Где доброе слово скажете, где плечо подставите, где просто улыбнётесь уставшему прохожему — вот из таких малых зёрнышек и куётся наша общая сила.

Мы здесь своё дело знаем туго, рубежи держим крепко, а вы в тылу горите своим трудом и берегите друг друга!

С Богом в душе, с правдой в делах, да все вместе — от мала до велика! Дружно ведь и горы свернуть — пара пустяков.

Славной, лёгкой вам рабочей недели!

Дорогие братья, сестры, земляки!

В День памяти войсковой казачьей славы, мы,от всего сердца обращаемся к вам.

Сегодня казачья слава — это не просто страницы учебников истории и память о подвигах наших дедов. Она выковывается здесь и сейчас. Огромное число казаков со всех уголков нашей земли сегодня стоят плечом к плечу на рубежах СВО, верные присяге, христианской вере и заветам предков. В каждом бою, в каждом непростом дне живет та самая несокрушимая казачья воля, честь и преданность Отечеству.

И сегодня этот день особенным образом переплетается с тихой, но глубокой отцовской мудростью. Ведь абсолютное большинство из нас — не только воины, но и отцы. Там, за нашими плечами, — наши семьи, мирный сон наших детей и их будущее. Защищать Родину — значит быть истинным Отцом: быть щитом, опорой, показывать пример мужества, чести и верности своему долгу.

Мы знаем, ради чего стоим. И знаем, кто ждёт нас дома.

От всей души желаем каждому воину, каждому казаку и каждому отцу крепкого духа, божьей помощи, нерушимой веры и скорейшего возвращения домой с Победой. Пусть Покров Пресвятой Богородицы хранит наши полки и бережёт наши семьи.

С Днём войсковой казачьей славы! И с Днём отца, дорогие наши братья!

А когда душа оттаивает после холода и страха, это больнее всего. Она болит, как обмороженные пальцы у огня: колет, жжёт, выворачивает наизнанку.

Странная штука — человеческая память. На войне ты обрастаешь панцирем, становишься чёрствым, учишься не привязываться, не жалеть себя. Потому что иначе не выдюжить. Но приходят эти простые строчки — и смывают всю броню к чертям.

Ты понимаешь, что вся твоя жизнь, всё то, ради чего ты вообще дышишь на этом свете — оно умещается в этой песне. Не в громких речах, не в лозунгах. А в памяти о том, как девчонка смеялась под зонтом, как пахло сено на сеновале у бабушки, как провожали тебя всем двором…

И эта земля здесь — она ведь точно такая же. Этот барак когда-то строили чьи-то отцы. На этой гармони играли на чьей-то свадьбе. Сюда, в эту донбасскую степь, когда-то тоже приходила весна — буйная, цветущая яблонями и вишнями, шумная от детских голосов. И люди здесь пели эти же самые песни. Они у нас одни на всех. И боль одна. И земля одна.

Колька допел. Пальцы его замерли на ладах, и гармонь плавно, долго выпускала воздух, словно тоже затихала на ночь.

В бараке повисла такая тишина, что было слышно, как гудит тяга в печной трубе и как за окном редкие тяжёлые капли бьют по ржавому железу.

Никто не пошевелился. Димка украдкой утёр лицо грязным рукавом, шмыгнул носом и тихо, будто боясь спугнуть что-то хрупкое, спросил:

— Коль… а сыграй ещё. Про Заречную.

Колька не ответил сразу. Погладил шершавый перламутровый бок гармони, посмотрел в пляшущий огонёк буржуйки и негромко, с какой-то бесконечной, усталой мудростью произнёс:

— Сыграю, браток. Обязательно сыграю. Доживём до утра — и ещё споём. А весна… весна никуда не денется. Земля устанет от железа — и расцветёт. Сам увидишь.

Он достал папиросу, чиркнул спичкой. Крошечный огонёк на секунду выхватил из полумрака его усталое, изрезанное морщинами лицо. И от этого простого огонька в холодном бараке вдруг стало на удивление тепло. Будто мы уже наполовину дома.

Сумерки на Донбассе осенью падают быстро, будто кто-то накрывает израненную степь старым серым брезентом. Земля остывает, отдавая накопленную за лето память, и от чернозёма поднимается густой, горьковатый пар — пахнет прелой полынью, мокрым углём и остывающим железом.

Мы забились в остов длинного барака — то ли бывшей шахтной конторы, то ли рабочей столовой. Крыша наполовину обвалилась, но в дальнем закутке уцелела чугунная буржуйка. Трубу вывели в разбитую форточку, натолкали сырых дубовых веток, и печка тяжело, сердито заурчала, понемногу выгоняя промозглую сырость.

Колька «Буй», наш сапёр — молчаливый, сорокалетний мужик из-под Архангельска, у которого глаза всегда казались выцветшими от северных ветров, — шарил по углам, искал, чем бы заложить дыру в стене. И наткнулся на железный ящик под верстаком. Вытащил оттуда свёрток: засаленную армейскую плащ-палатку, а в ней — гармонь.

Бордовая, с тусклыми узорами, побитая временем и осколками штукатурки. Ремешок один оборван, подвязан куском телефонного провода-«полёвки». Видно, хозяин берёг её до последнего, прятал, думал вернуться…

Колька присел на корточки у печной дверцы, положил гармонь на колени. Руки у него загрубевшие, пальцы чёрные от въевшейся копоти и оружейного масла, негнущиеся от сырого холода. Он долго грел ладони над трубой, дышал на них, а потом тронул клавиши. Робко, несмело. Гармошка отозвалась сдавленным, глубоким вздохом — так вздыхает человек, которого долго не замечали, а потом вдруг спросили: «Как ты, живой?»

И Колька заиграл. Не плясовую, не браваду какую-нибудь, а ту самую, заветную:

«Когда весна придёт, не знаю.

Придут дожди… Сойдут снега…

Но ты мне, улица родная,

И в непогоду дорога…»

Голос у него оказался негромкий, чуть надтреснутый, с мягким северным оканьем.

И всё. Барак словно растворился. Стены эти посечённые, мешки с землёй, ящики, оружие — всё куда-то отступило в темноту.

Сидишь, прислонившись спиной к шершавому кирпичу, держишь в ладонях горячую жестяную кружку с чифирем, чтобы согреть пальцы, а перед глазами — совсем другое.

Осень… Ведь сейчас и дома осень.

Вспоминаешь свою улицу. Не парадный проспект, нет. Тот самый кривой переулок, где под ногами хлюпают мокрые кленовые листья, налипая на ботинки. Двор, где на турнике вечно сохло чьё-то постельное бельё, хлопая на ветру, и пахло мылом «Хозяйственным» и осенней свежестью. Окно на втором этаже, в котором по вечерам горел желтоватый абажур. Отец сидел за столом, читал районную газету в очках с замотанной изолентой дужкой, а мать на сковородке переворачивала рыбу, и этот запах стоял в подъезде до самого чердака.

«Мне всё здесь близко, всё знакомо.

Всё в биографии моей:

Дверь комсомольского райкома,

Семья испытанных друзей…»

Господи, а ведь правда — «семья испытанных друзей».

Я посмотрел на ребят. В полумраке, при красных отблесках из поддувала, их лица казались высеченными из камня. Вон сидит Димка, двадцать один год парню, позавчера на руках вытащил тяжелораненого товарища под миномётным дождём, а сейчас сидит, обхватив руками колени, и губы кусает. Вон старшина наш, дед уже по нашим меркам, за пятьдесят — отвернулся к тёмному углу, плечи опустил, и видно, как вздрагивает спина под бушлатом. Не плачет в голос, нет — просто душа оттаивает.

Оказалось, дрозды не будь дураками: натаскали веточек, мха, а для армирования и мягкости надергали обрезков полевого связного кабеля и цветных стеклянных нитей оптоволокна, которые связисты выбрасывали после зачистки. Гнездо переливалось в солнечных лучах жёлтыми и синими нитями, как маленькая космическая станция в кроне старого вяза.

Лосяш аккуратно расстегнул нагрудный подсумок. Мать-дроздиха сначала шарахнулась на соседнюю ветку, заверещала пуще прежнего, но Лосик начал что-то тихо и ласково бубнить себе под нос — тем самым тоном, каким деревенские мужики заговаривают испуганных лошадей.

Он бережно вынул птенцов и одного за другим опустил в оптоволоконную чашу к остальным братьям.

И произошло то, от чего у нас внизу даже мороз по коже пробежал, несмотря на тридцатиградусную жару.

Дроздиха вдруг замолчала. Сделала пару коротких перескоков по ветке, подобралась к самому гнезду, заглянула внутрь — и её истошный, режущий уши крик мгновенно сменился. Она запела. Это было тихое, частое, невероятно мягкое стрекотание и щебет — птичье «спасибо», понятное на любом языке мира. Она села на край гнезда, расправила крылья и накрыла всё своё беспокойное семейство.

Лосяш поправил аппаратуру, щёлкнул тумблером, проверяя сигнал, и начал спуск.

Спрыгнул он на мягкую траву почти бесшумно. Рожа у него была пыльная, на щеке след от древесной коры, но улыбка — шире каски. Зубы белеют, глаза горят.

Мы со старшим стояли, глядя на него, и вдруг командир, не удержавшись, тихонько захлопал в ладоши в своих тактических перчатках. Я присоединился.

— Ну ты даёшь, бабуин крылатый, — покачал головой старший, но в голосе не было ни капли злости, одна сплошная теплынь. — Спас десантуру.

— А то, — гордо шмыгнул носом Лосяш. — Жить-то всем охота.

Мы быстро собрали инструмент и пошли по лесополке обратно к нашему опорнику. Война никуда не делась — вдалеке привычно ухал тяжёлый калибр, в небе где-то высоко тянул полосу реактивный штурмовик, на плечах висели пудовые броники.

Но на душе было удивительно легко и спокойно. Казалось бы — глупость несусветная: рисковать головой, тратить драгоценное время на открытом участке ради двух слепых комков перьев и пуха. Лишние телодвижения, за которые по боевому уставу по голове не погладят.

Но пока ты способен среди всей этой грязи, железа и гари залезть на дерево, чтобы вернуть птенца матери, — ты остаёшься человеком. А значит, мы обязательно вывезем.

Мы их не трогали, они к нам со временем тоже пригляделись — только хозяйка гнезда, суетливая пятнистая птица, всякий раз нервно цокала, когда в её владения снизу вторгался человек.

В то утро мы подошли к точке втроём: я, старший группы и Лосяш. Шли тихо, прислушиваясь к воздуху — небо было относительно чистым, но на войне тишина всегда подозрительна.

И тут Лосяш, шедший впереди, резко замер на полушаге и отшатнулся, выставив руку:

— Стой! Под ноги гляди!

Я чуть не влетел ему в спину. Опустили глаза.

В сухой прошлогодней траве, прямо на натоптанной тропке, лежали два крошечных комочка. Голые, слепые, с редкими сизыми пушинками на коже и непропорционально огромными ярко-жёлтыми клювами. Они раскрывали эти клювы на ширину плеч и истошно, из последних силёнок пищали на всю посадку. Ветер дунул сильнее, ветка качнулась, и птенцы выпали вниз. Чудом не разбились о землю, смягчила трава.

И в этот же момент сверху начался форменный концерт. На высоте примерно третьего-четвёртого этажа на ветке металась мать-дроздиха. Но верещала она не с обычной птичьей злостью, а с какой-то отчаянной материнской паникой. И вниз спуститься не может — на ветру в разорённом гнезде сидели остальные птенцы, их бросить нельзя, — и этих снизу слышит.

Ор стоял такой, будто мы попали в филиал роддома: снизу визг, сверху крик, солнце жарит, броня давит на плечи.

— Выпали, бедолаги, — почесал затылок Лосяш.

— Лось, у нас десять минут на замену батареи, потом у «соседей» пересменка, дрон полетит, — напомнил старший, нервно оглядывая небо. — Пошли по задаче. Природа сама разберётся.

Лосяш посмотрел на старшего своими круглыми, наивными глазами. В этих глазах не было упрёка, там читалась простая, железная логика степного парня: «Ну как разберётся? Растопчем же. Или муравьи сожрут».

— Командир, да я мигом. Одна нога здесь, другая там, — тихо сказал он.

Старший тяжело вздохнул, сплюнул через губу и махнул рукой:

— Давай. Только без цирка.

Лосяш тут же развил бурную деятельность. Мелкая моторика ему не давалась, но тут он действовал с неожиданной, почти хирургической деликатностью. Снял с пояса мягкий утилитарный подсумок, вытряхнул из него запасные стяжки и изоленту, постелил внутрь чистую ветошь. Надел тонкие стрелковые перчатки:

— Чтобы человечьим духом не воняло, а то мамка бросит, — со знанием дела прошептал он.

Аккуратно, двумя пальцами, словно беря в руки капсюль-детонатор, он поднял одного желторотика, потом второго. Опустил в карман на груди, застегнул липучку ровно настолько, чтобы птенцы не вывалились, но и воздух поступал.

— Всё, экипаж на борту, — доложил Лосяш.

И полез.

Смотреть на то, как Лосик работает на деревьях, всегда было отдельным удовольствием. Он не карабкался — он тёк по дереву вверх. Зацепился за сухой выступ, подтянулся на одних пальцах, перекинул жилистую ногу через сук, пружинисто толкнулся — и вот он уже на уровне второго этажа. За спиной автомат на трёхточке болтается, на груди ценный пищащий груз, а он даже дыхание не сбил.

Добравшись до нужной развилки, Лосяш замер.

— Ну чего там? — не выдержал я, снизу прикрывая сектор.

— Да тут гнездо… хайтек чистой воды, — донёсся сверху приглушённый шёпот. — Парни, прикиньте, они его из оптоволокна свили!

Мы со старшим переглянулись.

Говорят, на войне каждый находит своё истинное призвание. Кто-то виртуозно крутит гайки на израненных «буханках», кто-то по звуку за пять секунд отличает выход 120-й мины от работы танкового орудия, а у нас во взводе был Лосяш.

Лосяш — это не позывной из приказа, позывной у него был строгий, армейский, но звали его все исключительно так. Лосяш представлял собой уникальный образец человеческой эволюции: тонкий, как жердь, жилистый, словно сплетённый из бронежилетного кевлара, и абсолютно неутомимый. Головой глубоко размышлять он не любил — мелкая моторика и шахматные комбинации вводили его в глубокий ступор, зато бегать, таскать цинки и скакать по любым вертикальным поверхностям он мог сутками. Главное было — поставить ему задачу максимально прямо, без абстракций: «Вон туда. Взять то. Принести сюда. По дороге ничего лишнего руками не трогать». Если инструкция соблюдена — Лосяш сделает всё в лучшем виде.

Надо понимать, что такое наша война на этих просторах. Это степь. Бесконечная, выжженная солнцем или замешанная в жирный чернозём равнина. Любая доминанта — водонапорная башня, труба котельной, опора ЛЭП, вышка связи — живёт ровно до первого обнаружения. Туда прилетает всё, от «Градов» до корректируемых снарядов, превращая металл и бетон в мелкий щебень за считаные часы.

Остаются только лесополки. Старые, посечённые осколками посадки: дубы, ясени, клёны. Снести посадку под ноль куда сложнее, чем вышку, поэтому вся жизнь связи и разведки переехала в кроны.

И вот тут Лосяш превращался в бога Олимпа.

Пока нормальный человек в бронике пыхтит, скользит берцами по коре и материт законы физики, этот бабуин хватал зубами ретранслятор, забрасывал за плечо кабель и уходил в небо по гладкому стволу без сучков. Он монтировал антенны, вешал на макушках камеры с батареями — чтобы в щель между ветками держать под прицелом «глазка» нужный перекрёсток или мостик, — снимал зависшие в ветвях чужие и свои «птички» и мастерски лепил ложные цели.

Волонтёры как-то с душой привезли нам складную телескопическую алюминиевую лестницу. Мы посмотрели на неё, потом на небо, где постоянно жужжат вражеские крылья, и тихонько убрали её в блиндаж. Лестница на передке — верная смерть: на солнце бликует, гремит, габариты такие, что с ней в зелёнке ползать — это цирк с конями. Любая самоделка из палок — тоже палево. А Лосяшу лестницы были без надобности. У него на подошвах и пальцах будто невидимые присоски росли.

Однажды он по дурости спрыгнул с борта КамАЗа в колею и подвернул ногу так, что схлопотал трещину. Вот тогда плакал весь взвод. Мы сидели внизу, глядели на шестнадцатиметровые раскидистые дубы и искренне тосковали: повторять его кульбиты с нашими костями и весом за девяносто кило никто не горел желанием. Но Лосик отлежался, сросся и снова полез в кроны.

История эта случилась в начале лета.

Было у нас одно заветное дерево на краю посадки. Здоровенный, кряжистый вяз, переживший не один артналёт. Мы там регулярно подшаманивали связной репитер и меняли аккумуляторы на скрытой оптике. Дерево мы знали как свои пять пальцев, и не только мы.

На развилке толстых ветвей, прямо над нашей аппаратурой, давно обосновалась семья дроздов.

Мои хорошие, останавливаем сбор. Жду связи от парней отчитаться. Всем огромное спасибо!

Радейки заказали ❤️