Говорят, на войне каждый находит своё истинное призвание. Кто-то…
Говорят, на войне каждый находит своё истинное призвание. Кто-то виртуозно крутит гайки на израненных «буханках», кто-то по звуку за пять секунд отличает выход 120-й мины от работы танкового орудия, а у нас во взводе был Лосяш.
Лосяш — это не позывной из приказа, позывной у него был строгий, армейский, но звали его все исключительно так. Лосяш представлял собой уникальный образец человеческой эволюции: тонкий, как жердь, жилистый, словно сплетённый из бронежилетного кевлара, и абсолютно неутомимый. Головой глубоко размышлять он не любил — мелкая моторика и шахматные комбинации вводили его в глубокий ступор, зато бегать, таскать цинки и скакать по любым вертикальным поверхностям он мог сутками. Главное было — поставить ему задачу максимально прямо, без абстракций: «Вон туда. Взять то. Принести сюда. По дороге ничего лишнего руками не трогать». Если инструкция соблюдена — Лосяш сделает всё в лучшем виде.
Надо понимать, что такое наша война на этих просторах. Это степь. Бесконечная, выжженная солнцем или замешанная в жирный чернозём равнина. Любая доминанта — водонапорная башня, труба котельной, опора ЛЭП, вышка связи — живёт ровно до первого обнаружения. Туда прилетает всё, от «Градов» до корректируемых снарядов, превращая металл и бетон в мелкий щебень за считаные часы.
Остаются только лесополки. Старые, посечённые осколками посадки: дубы, ясени, клёны. Снести посадку под ноль куда сложнее, чем вышку, поэтому вся жизнь связи и разведки переехала в кроны.
И вот тут Лосяш превращался в бога Олимпа.
Пока нормальный человек в бронике пыхтит, скользит берцами по коре и материт законы физики, этот бабуин хватал зубами ретранслятор, забрасывал за плечо кабель и уходил в небо по гладкому стволу без сучков. Он монтировал антенны, вешал на макушках камеры с батареями — чтобы в щель между ветками держать под прицелом «глазка» нужный перекрёсток или мостик, — снимал зависшие в ветвях чужие и свои «птички» и мастерски лепил ложные цели.
Волонтёры как-то с душой привезли нам складную телескопическую алюминиевую лестницу. Мы посмотрели на неё, потом на небо, где постоянно жужжат вражеские крылья, и тихонько убрали её в блиндаж. Лестница на передке — верная смерть: на солнце бликует, гремит, габариты такие, что с ней в зелёнке ползать — это цирк с конями. Любая самоделка из палок — тоже палево. А Лосяшу лестницы были без надобности. У него на подошвах и пальцах будто невидимые присоски росли.
Однажды он по дурости спрыгнул с борта КамАЗа в колею и подвернул ногу так, что схлопотал трещину. Вот тогда плакал весь взвод. Мы сидели внизу, глядели на шестнадцатиметровые раскидистые дубы и искренне тосковали: повторять его кульбиты с нашими костями и весом за девяносто кило никто не горел желанием. Но Лосик отлежался, сросся и снова полез в кроны.
История эта случилась в начале лета.
Было у нас одно заветное дерево на краю посадки. Здоровенный, кряжистый вяз, переживший не один артналёт. Мы там регулярно подшаманивали связной репитер и меняли аккумуляторы на скрытой оптике. Дерево мы знали как свои пять пальцев, и не только мы.
На развилке толстых ветвей, прямо над нашей аппаратурой, давно обосновалась семья дроздов.
Лосяш — это не позывной из приказа, позывной у него был строгий, армейский, но звали его все исключительно так. Лосяш представлял собой уникальный образец человеческой эволюции: тонкий, как жердь, жилистый, словно сплетённый из бронежилетного кевлара, и абсолютно неутомимый. Головой глубоко размышлять он не любил — мелкая моторика и шахматные комбинации вводили его в глубокий ступор, зато бегать, таскать цинки и скакать по любым вертикальным поверхностям он мог сутками. Главное было — поставить ему задачу максимально прямо, без абстракций: «Вон туда. Взять то. Принести сюда. По дороге ничего лишнего руками не трогать». Если инструкция соблюдена — Лосяш сделает всё в лучшем виде.
Надо понимать, что такое наша война на этих просторах. Это степь. Бесконечная, выжженная солнцем или замешанная в жирный чернозём равнина. Любая доминанта — водонапорная башня, труба котельной, опора ЛЭП, вышка связи — живёт ровно до первого обнаружения. Туда прилетает всё, от «Градов» до корректируемых снарядов, превращая металл и бетон в мелкий щебень за считаные часы.
Остаются только лесополки. Старые, посечённые осколками посадки: дубы, ясени, клёны. Снести посадку под ноль куда сложнее, чем вышку, поэтому вся жизнь связи и разведки переехала в кроны.
И вот тут Лосяш превращался в бога Олимпа.
Пока нормальный человек в бронике пыхтит, скользит берцами по коре и материт законы физики, этот бабуин хватал зубами ретранслятор, забрасывал за плечо кабель и уходил в небо по гладкому стволу без сучков. Он монтировал антенны, вешал на макушках камеры с батареями — чтобы в щель между ветками держать под прицелом «глазка» нужный перекрёсток или мостик, — снимал зависшие в ветвях чужие и свои «птички» и мастерски лепил ложные цели.
Волонтёры как-то с душой привезли нам складную телескопическую алюминиевую лестницу. Мы посмотрели на неё, потом на небо, где постоянно жужжат вражеские крылья, и тихонько убрали её в блиндаж. Лестница на передке — верная смерть: на солнце бликует, гремит, габариты такие, что с ней в зелёнке ползать — это цирк с конями. Любая самоделка из палок — тоже палево. А Лосяшу лестницы были без надобности. У него на подошвах и пальцах будто невидимые присоски росли.
Однажды он по дурости спрыгнул с борта КамАЗа в колею и подвернул ногу так, что схлопотал трещину. Вот тогда плакал весь взвод. Мы сидели внизу, глядели на шестнадцатиметровые раскидистые дубы и искренне тосковали: повторять его кульбиты с нашими костями и весом за девяносто кило никто не горел желанием. Но Лосик отлежался, сросся и снова полез в кроны.
История эта случилась в начале лета.
Было у нас одно заветное дерево на краю посадки. Здоровенный, кряжистый вяз, переживший не один артналёт. Мы там регулярно подшаманивали связной репитер и меняли аккумуляторы на скрытой оптике. Дерево мы знали как свои пять пальцев, и не только мы.
На развилке толстых ветвей, прямо над нашей аппаратурой, давно обосновалась семья дроздов.