Оказалось, дрозды не будь дураками: натаскали веточек, мха, а для…
Оказалось, дрозды не будь дураками: натаскали веточек, мха, а для армирования и мягкости надергали обрезков полевого связного кабеля и цветных стеклянных нитей оптоволокна, которые связисты выбрасывали после зачистки. Гнездо переливалось в солнечных лучах жёлтыми и синими нитями, как маленькая космическая станция в кроне старого вяза.
Лосяш аккуратно расстегнул нагрудный подсумок. Мать-дроздиха сначала шарахнулась на соседнюю ветку, заверещала пуще прежнего, но Лосик начал что-то тихо и ласково бубнить себе под нос — тем самым тоном, каким деревенские мужики заговаривают испуганных лошадей.
Он бережно вынул птенцов и одного за другим опустил в оптоволоконную чашу к остальным братьям.
И произошло то, от чего у нас внизу даже мороз по коже пробежал, несмотря на тридцатиградусную жару.
Дроздиха вдруг замолчала. Сделала пару коротких перескоков по ветке, подобралась к самому гнезду, заглянула внутрь — и её истошный, режущий уши крик мгновенно сменился. Она запела. Это было тихое, частое, невероятно мягкое стрекотание и щебет — птичье «спасибо», понятное на любом языке мира. Она села на край гнезда, расправила крылья и накрыла всё своё беспокойное семейство.
Лосяш поправил аппаратуру, щёлкнул тумблером, проверяя сигнал, и начал спуск.
Спрыгнул он на мягкую траву почти бесшумно. Рожа у него была пыльная, на щеке след от древесной коры, но улыбка — шире каски. Зубы белеют, глаза горят.
Мы со старшим стояли, глядя на него, и вдруг командир, не удержавшись, тихонько захлопал в ладоши в своих тактических перчатках. Я присоединился.
— Ну ты даёшь, бабуин крылатый, — покачал головой старший, но в голосе не было ни капли злости, одна сплошная теплынь. — Спас десантуру.
— А то, — гордо шмыгнул носом Лосяш. — Жить-то всем охота.
Мы быстро собрали инструмент и пошли по лесополке обратно к нашему опорнику. Война никуда не делась — вдалеке привычно ухал тяжёлый калибр, в небе где-то высоко тянул полосу реактивный штурмовик, на плечах висели пудовые броники.
Но на душе было удивительно легко и спокойно. Казалось бы — глупость несусветная: рисковать головой, тратить драгоценное время на открытом участке ради двух слепых комков перьев и пуха. Лишние телодвижения, за которые по боевому уставу по голове не погладят.
Но пока ты способен среди всей этой грязи, железа и гари залезть на дерево, чтобы вернуть птенца матери, — ты остаёшься человеком. А значит, мы обязательно вывезем.
Лосяш аккуратно расстегнул нагрудный подсумок. Мать-дроздиха сначала шарахнулась на соседнюю ветку, заверещала пуще прежнего, но Лосик начал что-то тихо и ласково бубнить себе под нос — тем самым тоном, каким деревенские мужики заговаривают испуганных лошадей.
Он бережно вынул птенцов и одного за другим опустил в оптоволоконную чашу к остальным братьям.
И произошло то, от чего у нас внизу даже мороз по коже пробежал, несмотря на тридцатиградусную жару.
Дроздиха вдруг замолчала. Сделала пару коротких перескоков по ветке, подобралась к самому гнезду, заглянула внутрь — и её истошный, режущий уши крик мгновенно сменился. Она запела. Это было тихое, частое, невероятно мягкое стрекотание и щебет — птичье «спасибо», понятное на любом языке мира. Она села на край гнезда, расправила крылья и накрыла всё своё беспокойное семейство.
Лосяш поправил аппаратуру, щёлкнул тумблером, проверяя сигнал, и начал спуск.
Спрыгнул он на мягкую траву почти бесшумно. Рожа у него была пыльная, на щеке след от древесной коры, но улыбка — шире каски. Зубы белеют, глаза горят.
Мы со старшим стояли, глядя на него, и вдруг командир, не удержавшись, тихонько захлопал в ладоши в своих тактических перчатках. Я присоединился.
— Ну ты даёшь, бабуин крылатый, — покачал головой старший, но в голосе не было ни капли злости, одна сплошная теплынь. — Спас десантуру.
— А то, — гордо шмыгнул носом Лосяш. — Жить-то всем охота.
Мы быстро собрали инструмент и пошли по лесополке обратно к нашему опорнику. Война никуда не делась — вдалеке привычно ухал тяжёлый калибр, в небе где-то высоко тянул полосу реактивный штурмовик, на плечах висели пудовые броники.
Но на душе было удивительно легко и спокойно. Казалось бы — глупость несусветная: рисковать головой, тратить драгоценное время на открытом участке ради двух слепых комков перьев и пуха. Лишние телодвижения, за которые по боевому уставу по голове не погладят.
Но пока ты способен среди всей этой грязи, железа и гари залезть на дерево, чтобы вернуть птенца матери, — ты остаёшься человеком. А значит, мы обязательно вывезем.