Мы их не трогали, они к нам со временем тоже пригляделись — только хозяйка гнезда, суетливая пятнистая птица, всякий раз нервно цокала, когда в её владения снизу вторгался человек.

В то утро мы подошли к точке втроём: я, старший группы и Лосяш. Шли тихо, прислушиваясь к воздуху — небо было относительно чистым, но на войне тишина всегда подозрительна.

И тут Лосяш, шедший впереди, резко замер на полушаге и отшатнулся, выставив руку:

— Стой! Под ноги гляди!

Я чуть не влетел ему в спину. Опустили глаза.

В сухой прошлогодней траве, прямо на натоптанной тропке, лежали два крошечных комочка. Голые, слепые, с редкими сизыми пушинками на коже и непропорционально огромными ярко-жёлтыми клювами. Они раскрывали эти клювы на ширину плеч и истошно, из последних силёнок пищали на всю посадку. Ветер дунул сильнее, ветка качнулась, и птенцы выпали вниз. Чудом не разбились о землю, смягчила трава.

И в этот же момент сверху начался форменный концерт. На высоте примерно третьего-четвёртого этажа на ветке металась мать-дроздиха. Но верещала она не с обычной птичьей злостью, а с какой-то отчаянной материнской паникой. И вниз спуститься не может — на ветру в разорённом гнезде сидели остальные птенцы, их бросить нельзя, — и этих снизу слышит.

Ор стоял такой, будто мы попали в филиал роддома: снизу визг, сверху крик, солнце жарит, броня давит на плечи.

— Выпали, бедолаги, — почесал затылок Лосяш.

— Лось, у нас десять минут на замену батареи, потом у «соседей» пересменка, дрон полетит, — напомнил старший, нервно оглядывая небо. — Пошли по задаче. Природа сама разберётся.

Лосяш посмотрел на старшего своими круглыми, наивными глазами. В этих глазах не было упрёка, там читалась простая, железная логика степного парня: «Ну как разберётся? Растопчем же. Или муравьи сожрут».

— Командир, да я мигом. Одна нога здесь, другая там, — тихо сказал он.

Старший тяжело вздохнул, сплюнул через губу и махнул рукой:

— Давай. Только без цирка.

Лосяш тут же развил бурную деятельность. Мелкая моторика ему не давалась, но тут он действовал с неожиданной, почти хирургической деликатностью. Снял с пояса мягкий утилитарный подсумок, вытряхнул из него запасные стяжки и изоленту, постелил внутрь чистую ветошь. Надел тонкие стрелковые перчатки:

— Чтобы человечьим духом не воняло, а то мамка бросит, — со знанием дела прошептал он.

Аккуратно, двумя пальцами, словно беря в руки капсюль-детонатор, он поднял одного желторотика, потом второго. Опустил в карман на груди, застегнул липучку ровно настолько, чтобы птенцы не вывалились, но и воздух поступал.

— Всё, экипаж на борту, — доложил Лосяш.

И полез.

Смотреть на то, как Лосик работает на деревьях, всегда было отдельным удовольствием. Он не карабкался — он тёк по дереву вверх. Зацепился за сухой выступ, подтянулся на одних пальцах, перекинул жилистую ногу через сук, пружинисто толкнулся — и вот он уже на уровне второго этажа. За спиной автомат на трёхточке болтается, на груди ценный пищащий груз, а он даже дыхание не сбил.

Добравшись до нужной развилки, Лосяш замер.

— Ну чего там? — не выдержал я, снизу прикрывая сектор.

— Да тут гнездо… хайтек чистой воды, — донёсся сверху приглушённый шёпот. — Парни, прикиньте, они его из оптоволокна свили!

Мы со старшим переглянулись.