Мотылевские рассказы

И тогда внутри него словно зажегся огонёк. Поначалу маленький, становятся все больше и больше. Гвалб чувствовал, как внутри него вкусы попадают в этот огонь и преображаются. Теперь преображенные металлы - сознание вновь помогло ему с названием - справляются в новую форму. Гвалб испугался, что не сможет отдать металлы Эльфу, но тело вновь преобразилось - Гвалб скрутился в комок и выпустил из себя жар и металл. Когда все остыло перед Гвалбом лежал идеально ровный шар перламутрового цвета. Эльф с улыбкой протянул руку, а поедатель металлов вложил этот шар в ладонь. Эльф вымотался в шар, взгляд его стал острым и неприятным, а потом он запел.
Воздух вздрогнул. Руки эльфа засветились неярким золотистым светом, а сам он запела тихую песню. Гвалб подумал, что эта песня похожа на ту, что слышал он, когда полз под землёй, только эта была тише. Шар в руке эльфа задрожал, начал вытягиваться и увеличиваться в объёме. Затем песня изменилась, как изменился металл - он вытянулся в ленту, облился вокруг руки эльфа, засиял голубоватым светом и превратился в украшение. В этот же момент песня кончилась. Эльф с одобрением постомрел на руку, затем на Гвалба, погладил его по голове и ушел. Поедатель испытывал восторг и счастье. Теперь он точно знал, что ему нужно делать.

Прошло время. Может быть, день. Может быть, год. Время здесь текло иначе, чем в толще породы. Он наблюдал, как эльфы создают удивительные вещи, и постепенно начал понимать закономерности. Каждое творение начиналось с песни. Песня определяла форму, свойства, суть. А то, что падало на пол, переставало быть частью песни. Оно становилось мёртвым. Ненужным. Хламом. Его едой, его смыслом.
Так началась его жизнь в царстве подземных эльфов. Он ел то, что они бросали, и отдавал им очищенное сырьё. Он делал это снова и снова, день за днём, год за годом. Гвалб был счастлив.

А вот черновик конкурсного рассказа! Ахтунг! Возможны ошибки 😁

Он проснулся. Вокруг была темнота, но не пустота. Что разбудило его? Позже он расскажет — песня. А тогда — вибрация. Она прошла сквозь толщу каменной породы, отразилась от металлов, преломилась в кристаллах, растворилась в газах и воде. Лишь малая часть колебаний добралась до него.

Он зашевелился, нехотя просыпаясь. Лапами пошарил вокруг и с удовлетворением принялся поедать то, что попадалось. Жевал породу, в которой спал, смакуя каждый кусочек. Вкусное отделял и сохранял внутри, ненужное сразу выходило наружу. Так прошло некоторое время, пока слева не возникла новая вибрация. Он ощупал стену, откусил ещё кусок и почувствовал незнакомые оттенки, которые отложил про запас. Укус за укусом он продвигался влево, пока очередная волна не задала новый курс — на этот раз вверх.

Он полз в темноте, поглощая породу, накапливая новые вкусы и вслушиваясь в вибрацию. Источник манил, и он упорно двигался к нему, откусывая камень за камнем и отправляя их в рот.

Постепенно колебания становились чаще и отчётливее. Собирать новые вкусы больше не было времени — требовалось ускориться. Тело само перестроилось, и он пополз быстрее, прокладывая путь челюстями.

Вибрации слились в непрерывный гул, то опускавшийся в бас, то взлетавший вверх. Теперь он точно знал направление. Даже ощутив новый, манящий привкус, он не свернул с пути.

Он пробил последний слой породы и достиг цели. Шум обрушился на него, грозя оглушить, но тело вновь пришло на помощь — звуки приглушились, а темнота расступилась, проясняясь. Он потрогал лапами морду: на ней появились новые органы — глаза. Он впервые увидел свои длинные пальцы с острыми когтями. Вытянулся и поднял голову.

Там, наверху, горело яркое пятно света, и в нём угадывались очертания чего-то неземного, откуда расходились волны пульсаций. Ему захотелось понять их природу.

И тогда тело снова изменилось: вместо шума он услышал переливы колокольчиков. Колокольчики — он не представлял, что это такое, но разум подбросил именно это слово. Он испытал дрожь от вида и звука существа, стоявшего в том ярком пятне.

Существо издавало эти переливы. Разум подсказал: оно пело! Он пополз к источнику песни. С каждым шагом он начинал различать новые оттенки — высокие и прозрачные, низкие и густые. И снова колокольчики. В сознании всплыло слово: «Эльфы».

Потихоньку он выполз в большую пещеру. Разум подсказал: это главный зал подземной эльфийской крепости. Эльфы парили в воздухе, залитые золотистым светом. Он остановился, замерев от восхищения.

Они двигались с невероятной плавностью. На их бледных, благородных лицах застыла печать задумчивости. Они пели, и мир преображался. Но вот песня кончилась. От внезапной тишины заложило уши. Свечение угасало, и вскоре главный зал стал полностью различим. Всё здесь было гладким и чёрным, кроме мостов из тихого света, по которым эльфы разошлись в разные стороны. А может, их там и не было? Он не мог понять. Над ним осталась лишь одна фигура.

Она вытянула руку и бросила что-то ему. Предмет тяжело упал на пол, издав низкий гул. Он взял его передними лапами и ощупал, как прежде ощупывал породу. Внутри предмета он почувствовал уже знакомые вкусы. Не задумываясь, сунул его в рот. Жевал, а потом вдруг испытал новую эмоцию — смущение. Боязливо поднял глаза и увидел, что эльф улыбается ему.

Эльф наклонился, и его голос, похожий на звон хрусталя, произнёс несколько певучих слов. Они отпечатались в сознании как одно целое, и он понял — это имя. Его имя.

— Гвалб, — ласково пропел эльф.

Существо не знало, что значит это имя, но оно ему понравилось. Оно согласно закивало, и впервые внутри него зародилось нечто тёплое, похожее на радость. Он — Гвалб.

Я люблю гулять. Любил и в детстве — только иначе. Раньше мир был полон неизвестного, и каждая прогулка превращалась в исследование. Заброшенный дом на соседней улице становился крепостью, заросли сирени — джунглями, а обычная палка — мечом или посохом. В любой игре ты мог стать кем угодно: рыцарем, разведчиком, путешественником. Пространство вокруг дышало загадками, и ты с жадностью впитывал их, не задумываясь, кто ты есть на самом деле. Ты просто был.

Теперь, когда я выхожу на прогулку, всё иначе. Я больше не смотрю по сторонам в поисках приключений. Шаги сами собой задают ритм, и я проваливаюсь не в окружающее пространство, а внутрь себя. И там, внутри, обнаруживаю не меньше тайн, чем когда-то находил во дворе. Только эти тайны — не про внешний мир, а про меня самого.

Внутренний диалог, который в обычной жизни похож на непрерывный гул голосов — планы, сожаления, обрывки мелодий, чужие слова, — на прогулке замедляется. Сначала он сопротивляется: мысли скачут, цепляются одна за другую. Но постепенно, шаг за шагом, они утихают. И тогда я начинаю слышать то, что обычно заглушено: свои настоящие чувства, неудобные вопросы, тихие ответы, которые не пробивались сквозь шум.

Иногда это похоже на встречу с незнакомцем, который живёт внутри меня. У него свои страхи и надежды, свои воспоминания, которые я давно не пересматривал. С ним можно спорить, можно просто идти рядом и молчать. И в этом молчании становится понятно: многое из того, что я искал снаружи, на самом деле спрятано внутри. Я всё ещё могу стать кем угодно — но теперь для этого не нужна палка-меч или воображаемая крепость. Нужно просто идти и не бояться заглянуть в себя.

Волшебник 1.
Лес наклонялся влево, вправо. Одинаковые облака висели на небе. Среди леса вела тропинка. Каждый шаг поднимал маленькие облачка пыли. Они поднимались, а опускаться забывали. Волшебник наклонил голову, сощурился, подумал и решил, что тропинка маловата для него, пусть это будет дорога. Часть кустов пропала, деревья тоже, а вместо тропинки была дорога, по которой могли пройти несколько путников, и проехать небольшая телега. Волшебник довольно улыбнулся. Теперь дорога ему нравилась. Да, еще надо поработать с деревьями, кустами и заставить облачка пыли опускаться на землю, но это уже кое что.

Петр Александрович, в народе просто Саныч, средних лет, усатый и уже порядком облысевший. Осенью, весной и зимой лысина скрывалась за кепкой (зимой кепка была утепленная), летом же не скрывалась вовсе, от чего Саныч впадал в злобу. Как-то коллеги подарили ему летнюю кепку, и Сергей Александрович был очень рад, пока не выяснилось, что под кепкой лысина потеет и что без кепки лучше, чем с ней. Работал он снабженцем, но сам себя он называл завхозом. Начальник Саныча был парень младше на 15 лет и называл себя «хозяйственный руководитель», разговаривал на «молодежном» сленге и пил смузи. На самом деле замечен за этим «Руководитель» не был, но Саныч считал, что обязательно должен пить.

День Петра Саныча начинался, как и у всех с будильника. Зазвонил будильник. С добрым утром. По мнению Саныча, если утро начинается с будильника, то оно не доброе по определению. А с другой стороны? Если бы будильников не было, как бы выстроилась жизнь в городах? Когда у каждого второго шторы блэкаут, тройные стеклопакеты! Ни один петух не докричится, никакое солнце не пробьется. Выходит, что будильники поддерживают жизнь в городах. Да здравствуют будильники! Последняя мысль вряд ли посещала Сергея Александровича, скорее он бы подумал, мол, дескать, пускай, конечно, здравствуют, вставать-то от этого не легче. Легче, не легче, а вставать надо. Заправить кровать, почистить зубы. Жена, вместе со старшим сыном, уже сбежала. Разбудить младшую дочь, налить чай, сделать пару бутербродов с колбасой, снова разбудить дочь. Отвести ее в школу и бежать, бежать, бежать до тех пор, пока, как пелось в песне, не станет в тапочках белых спокойно лежать, сполна расквитавшись со всеми делами. Вот и жизнь.

- Всегда готов, - сам того не понимая, прошептал Витя.

Он зажмурился изо всех сил.

Когда он открыл глаза, то не увидел ни зала, ни сцены. Перед ним был мерцающий экран монитора. В правом нижнем углу горели цифры: 31.10.2025. Воздух был спёртым и влажным. Он попытался пошевелиться, но не смог. С трудом повернув голову, он увидел, что его бледные руки лежали на клавиатуре. От запястий к столу тянулись тонкие, белёсые нити, намертво приклеившие плоть к лакированной поверхности. Столешница была покрыта живой, пульсирующей бархатистой паутиной. И из этой паутины росли чудовищные грибы с кожистыми, перламутровыми шляпками.

Один из них, самый крупный, находился прямо перед его лицом. Шляпка его медленно надувалась, напрягалась, прожилки на ней темнели. А затем, с тихим, влажным хлюпающим звуком, гриб лопнул. Облако золотистых спор медленно поднялось в воздух.

Виктор Павлович Лисичкин, старший научный сотрудник российского подразделения компании S.C.P., чьим последним приказом в журнале наблюдений была запись «ОБЪЕКТ «Gribarius». УРОВЕНЬ УГРОЗЫ «КЕТТЕР». ПРОТОКОЛ 5», понял, что все таки успел поднять тревогу. Он сделал судорожный, последний в своей человеческой жизни вдох, наполняя лёгкие золотистой пылью.

И снова провалился в грибной сон. На этот раз - навсегда.

Гриббар

В комнате светло и чисто. Бело-коричневые флаги и знамена, бюст вождя на тяжелом столе, стеллажи с собраниями сочинений. На стене огромная надпись: «Прорастать, впитывать, мицелить!».

Юный перворост Витя поправил галстук и подтяжки. Через считанные минуты его повысят до «Споровинца»! Витя с гордостью думал о том, что, несмотря на трудности и огромное количество работы, вождь приходит ко всем перворостам, чтобы лично проводить их в новый мир. А теперь придет и к нему. Витя еще раз пробежался глазами по присяге, хоть и знал ее наизусть, как и полагается любому перворосту, вскочил со стула, подошел к двери. За дверью ни звука. Тогда он опять сел, опустил глаза на текст.

«Товарищи Споровинцы! Юные ростки великой Грибницы!
Клянёмся!
Горячо любить нашу общую Грибницу и повсюду умножать её Сеть!
Клянёмся!
Прорастать, впитывать и мицелить по заветам мудрого Грибного Созвездия!
Клянёмся!
Быть верными гифами народа, пронизывать новые горизонты и неустанно впитывать!
Клянёмся!
Быть честными споровинцами и надёжными товарищами!
Клянёмся!
Смело нести вперёд знамя Фронт-Мицелия, чтобы по всей Земле густела и плодоносила наша справедливая Сеть!
Клянёмся! Клянёмся! Клянёмся!»
Витя подпрыгивал на стуле всякий раз, когда читал слово «Клянемся». Он сжимал кулаки и даже поджимал пальцы ног.

Внезапно дверь распахнулась. На пороге стоял дежурный споровинец в безукоризненно отутюженной форме, его галстук-мицелий был завязан идеальным узлом.
- Перворост Виктор! За мной. Вас ждёт Великая Сеть!

Сердце Вити ёкнуло и замерло. Он вскочил и на ватных ногах вышел в длинный коридор. Стены коридора пульсировали ровным светом. Из динамиков доносилась негромкая, убаюкивающая музыка.

Двери в актовый зал были массивные, деревянные, с концентрическими кругами. Они бесшумно поползли в стороны, и Витю ослепил свет.

Зал был полон. Ряды споровинцев и перворостов, застывших в почтительном внимании. Их лица, обращённые к нему, были бледными и одинаково-восторженными. На сцене, затянутой бархатом темно-коричневого цвета, возвышалась знакомая по портретам фигура. Сам Вождь. Барсел Грибов. Грибар.

Его лицо, испещрённое глубокими морщинами. Эти борозды складывались в причудливый узор - словно трещины на высохшей глине, оплетённые тончайшими серебристыми нитями. А глаза горели тёплым, отеческим светом. Он протянул Вите руку, и его голос заполнил всё пространство актового зала.

- Подходи, перворост Виктор.
Витя, не чувствуя под собой ног, поднялся на сцену. Грибар положил ему на плечо тяжелую руку. Его прикосновение было прохладным и влажным.

- Товарищи! - прогремел Грибар. - Сегодня мы становимся свидетелями великого события! Ещё один юный росток готов вплестись в бесконечную и мудрую Сеть нашего бытия! Перворост Виктор показал себя усердным и преданным! Он - опора и надежда Сети! Его гифы чисты, его споры зрелы! Читай!

Витя громко и четко зачитал текст присяги. Одобрительный гул прошел по залу, а потом взорвался аплодисментами. Грибар взял со стоявшей рядом подушечки значок и приколол его к груди Вити. Металлическая булавка вошла в плоть с лёгким щелчком, но боли Витя не почувствовал, лишь приятную теплоту, разливающуюся по телу.

- Отныне ты - споровинец! - объявил Грибар, и зал взорвался овациями. - Помни: твоя жизнь принадлежит Сети. Иди! Прорастай и впитывай!

Грибар повернулся и тяжелой, уверенной походкой направился в комнату за сценой. Двери за ним закрылись. Витя стоял, сияя, под восторженными взглядами зала.

Вдруг голова у Вити закружилась. Яркий свет люстр померк, сменившись тусклым желтоватым светом. Бело-коричневые флаги на стенах взметнулись и поплыли, превращаясь в алые стяги с серпом и молотом. Вместо лиц споровинцев он увидел обычных детей, мальчиков и девочек, в красных галстуках. Их восторг был тем же. А на груди у них были не деревянные значки Грибова, а металлические профили мужчины с лысиной, бородкой и усами. Где-то вдали играл горн, и чей-то молодой голос кричал: «Будь готов!»