Групповая психотерапия

Зачем вы до сих пор обрезаете кончики сосисок? 🍖

Есть анекдот.
Муж замечает, что жена перед варкой сосисок всегда обрезает у них кончики.
– Зачем ты так делаешь? – спрашивает он.
– Не знаю, – отвечает жена, – мама всегда так делала.
Позвонили тёще. Та говорит:
– Так ещё моя бабушка делала.
В итоге добрались до прабабушки. Та удивилась:
– А вы что, до сих пор варите в моей маленькой кастрюльке?

Если отнестись к этом анекдоту серьезно, он говорит о трансгенерационной передаче истории. От родителей к детям могут передаваться стиль привязанности, телесные паттерны, традиции, привычки, а также «непроизносимые» семейные истории, которые несут в себе травмы прошлых поколений.

Трансгенерационная травма – это опыт, который человек не переживал сам, но невольно несёт в себе. Он передавался через родителей, через семейную атмосферу, через то, о чём никогда не говорили вслух, но что всегда незримо присутствовало за обеденным столом. Иногда в группе такие травмы становятся видимыми, но не через рассказ, а через реакцию, которая явно не соответствует ситуации. Порой сам участник не может дать внятного ответа почему он так реагирует, как будто за этим стоит что-то намного большее.

Но каков психологический механизм передачи?

Первый — молчание. В семьях, переживших коллективную или личную катастрофу, часто существуют темы, которые не называются. О них принято молчать потому, что слова для них слишком тяжелы или слишком опасны. Ребёнок вырастает, не зная содержания этого молчания, но точно зная его форму: есть что-то, о чём нельзя говорить. Это «нельзя» становится частью его психической организации.

Второй — аффект без контекста. Родитель, переживший травму, передаёт ребёнку эмоциональный тон — тревогу, настороженность, ощущение, что мир опасен — без объяснения, откуда это берётся. Ребёнок интроецирует не событие, а состояние. Вырастая, он будет жить в этом состоянии, не понимая, почему.

Третий — идентификация. Ребёнок бессознательно идентифицируется с травмированным родителем или с тем, кого родитель потерял. Иногда это выражается буквально — в имени, в профессии, в повторяющемся жизненном сценарии.

Трансгенерационная травма — это не чужая история. Это твой способ дышать, молчать, извиняться и занимать место. Просто этому способу — больше лет, чем тебе.

Психоаналитик Николас Абрахам, один из первых теоретиков трансгенерационной травмы, называл это «криптой» — бессознательным включением в психику того, что было невыносимо для предыдущего поколения. Крипта не осознаётся, но влияет на реакции, на тело, на отношения. Задача терапии — не вскрыть её силой, а создать условия, в которых содержимое может выйти само.

В этом смысле группа выступает той самой проявочной камерой – средой, в которой есть все необходимые условия, чтобы травма поколений дала о себе знать.

Хочу в группу

Со временем участники начинают замечать, что между групповыми сессиями существует динамическая связь: все встречи связаны друг с другом, и через них проходит общая логическая нить. В начале группового опыта это неочевидно. Участнику требуется время, чтобы «поместить» эту идею внутри себя и открыть её смысл.

Понимание приходит неожиданно. В какой-то момент участник обнаруживает состояние внутренней психической связанности. Например, человек осознаёт: если вечером он съест торт, то впоследствии будет сожалеть об этом и почувствует себя плохо. Однако теперь он воздерживается не за счёт усилия воли, а потому, что действительно понимает: ему это не нужно. И от этого понимания ему спокойно.

Спустя время это понимание распространяется и на групповой опыт: участник начинает замечать, как происходившее на прошлой сессии связано с тем, что происходит с ним на следующей.

"Заметкинаходу"

Бытие-в-травме: почему прошлое живёт не в голове, а в отношениях 🤕
 
Этот пост навеян дискуссией на семинаре по групповой психотерапии, который я недавно проводил в одном институте. Возник вопрос: «Каким образом участники группы могут помочь друг другу, если у всех разные проблемы?» Действительно, одно дело – когда участники разделяют схожий проблемный опыт, например пристрастие к спиртному или опыт сексуализированного насилия. Другое – когда поводы прийти в группу у всех разные. В первом случае участники дают друг другу мощную поддержку – но что могут дать друг другу участники в гетерогенной группе?
 
Думаю, можно ответить на этот вопрос с опорой на механизм «проработки» травматического опыта прошлого в терапевтической группе.
Травматический опыт прошлого – это не неприятные воспоминания и не схема в голове, которую нужно «починить». Мой преподаватель по философии однажды назвал это бытием-в-травме. Я запомнил эту фразу, потому что она точнее любого клинического термина. Это означает, что травма не хранится где-то в архивах нашей психики – она вплетена в тело, в реакции, она присутствует в том, как человек входит в комнату, как реагирует на критику, как ведёт себя, когда кто-то уходит или когда кто-то приближается эмоционально слишком близко.
 
Другими словами, травматический опыт – это не столько воспоминание, сколько специфический способ существования в отношениях. Ребёнок, которого не слышали, учится не занимать место; ребёнок, которого стыдили, учится прятать то, что кажется ему неуместным или уязвимым; ребёнок, которого часто бросали, учится не привязываться первым. Этот опыт не исчезает с возрастом – он просто перестаёт быть видимым. Уходит в фон. И оттуда управляет.
 
Так уж мы устроены: мы склонны привносить в отношения себя целиком — включая и свой травматический стиль существования. Ничего личного, просто психика. Поскольку групповое пространство – это пространство отношений с другими людьми, травматические паттерны рано или поздно проявятся сами. Сначала они дадут о себе знать в действии, и лишь потом их можно заметить и отрефлексировать.
 

Как бытие-в-травме проявляет себя в группе?

Участник, который в детстве научился быть невидимым, в группе тоже поначалу исчезает. Тот, кого стыдили, начинает извиняться за каждое слово. Тот, кто не доверял, держит дистанцию, даже когда группа уже стала безопасной.

И важно то, что группа не просто показывает этот паттерн – она создаёт условия, в которых его можно прожить иначе. Когда участник впервые рискует сказать что-то уязвимое, и группа не смеётся. Когда он злится, и никто не уходит. Когда его замечают, и он не знает, что с этим делать, но остаётся. Это и есть то, что в групповом анализе называют корригирующим эмоциональным опытом: не новое понимание, а новое переживание. Опыт, который психика получает на том же уровне, где когда-то было очень больно.
 

Группа – это место, где у старого опыта появляется конкурент. Weinberg et al. в своей статье о травме и группе делают важный акцент: гомогенная группа даёт сплочённость, но может блокировать глубокую проработку травматического опыта. Ссылаясь на Дж. Герман, авторы постулируют, что гетерогенная группа – это мост к социальной интеграции: она препятствует формированию статуса «специальной жертвы» и способствует интеграции травмы в более широкий реляционный мир.

 
А если проще: травма формируется в отношениях. И лечится – тоже в отношениях. Не в рассказе о них, не в их анализе, а в живом контакте с другими людьми, которые реагируют иначе, чем реагировали когда-то.

Хочу в группу

С каким бы запросом человек ни пришёл в группу, он неизбежно столкнётся с фундаментальным экзистенциальным противоречием: конфликтом между индивидуальным и коллективным, личностью и социумом. 

Групповой опыт помогает нащупать и удерживать хрупкий баланс: сохранять автономию, критичность мышления и свою уникальность, оставаясь при этом открытым к эмпатии, сотрудничеству и подлинному контакту с другими.

"Заметкинаходу"

Почему группа дешевле, но не хуже индивидуальной терапии? ⭕️
 
Что-то я давно не писал пост о земных проблемах психотерапевтического мира. Давайте поговорим о деньгах, а точнее — о стоимости терапии. Не секрет, что иногда психотерапия может стоить больших денег, и когда человек стоит перед выбором между индивидуальной работой и группой — согласитесь, цена не последний аргумент.

И есть очевидный факт: групповая терапия стоит в два-три раза дешевле, чем индивидуальная сессия. От этого знания никуда не деться. Но вопрос не в том, почему группа дешевле, а в том, за что именно вы платите — и что получаете.

В индивидуальной терапии вы покупаете время и внимание одного специалиста. Это ценно, это приватно, это глубоко. Но это один человек, одна точка зрения— одно зеркало.

В группе происходит кое-что структурно другое. Участники — это множество разных зеркал, живых реакций, историй, которые так или иначе касаются вашей. Плюс ведущий, который держит всё это пространство. Такого количества живого опыта за одну сессию не купить ни за какие деньги в формате тет-а-тет — его там физически нет.

И вот ещё один экономический аргумент — держитесь.
Ключевой терапевтический эффект группы — это корригирующий опыт эмоционального взаимодействия. В отличие от индивидуальной терапии, в группе акцент сделан не на понимании, а на новом опыте. Дисфункциональные паттерны, которые человек воспроизводит в отношениях снаружи, неизбежно проявляются внутри группы — и там их можно не просто обсудить, но и изменить: на живом материале, с живыми людьми. С точки зрения вложений — высокий КПД.

Группа дешевле не потому, что она проще. А потому что терапевтическую работу делают не только ведущий, но и сами участники — друг для друга. Это не экономия на качестве. Это другая модель, в которой ресурсом становится группа как целое.

Конечно, есть вещи, которые группа не заменит. Если нужна глубокая работа с личной историей в условиях полной приватности — индивидуальный формат незаменим. Если человек переживает острый кризис — тоже. Группа не скорая помощь и не исповедальня.

Но если запрос звучит как «я хочу изменить то, как я существую среди людей» — группа не просто сопоставима с индивидуальной терапией. В этой конкретной задаче она эффективнее. Потому что «среди людей» — это и есть группа. И это дешевле. Что, согласитесь, приятно.

Хочу в группу

Групповой анализ в эпоху тревоги:
что происходит с нами, когда трясёт всю страну 📉
 
Когда вокруг происходит что-то масштабное и неподконтрольное – социальный кризис, политическая нестабильность, резкие перемены в привычном укладе жизни, то закономерно возникает чувство тревоги, которое со временем становится фоновым. А иногда накатывает ощущение, будто не хватает сил справиться со сложными переживаниями в одиночку. И это не случайно.
 
Групповой анализ с самого начала был тесно связан с темой коллективных потрясений. Этот метод – дитя кризиса в прямом смысле слова: он развивался во время и после Второй мировой войны, работая с военными травмами в условиях, когда привычная структура жизни рушилась у многих одновременно. Один из центральных тезисов группового анализа звучит так: то, что происходит в обществе, неизбежно отражается и внутри терапевтической группы. З. Фоулкс называл это социальным бессознательным. Большие социальные процессы не остаются «снаружи» - они просачиваются в любые отношения, включая те, что происходят в кабинете психотерапевта (и даже самый тихий, самый приватный кабинет от этого, увы, не спасает).
 
Кроме того, в период любой нестабильности психика не только реагирует тревогой, но и пытается найти простое объяснение происходящему через дихотомию «свой/чужой». Британский психоаналитик У. Бион, работая с группами в военном госпитале, наблюдал, как участники, испытывая сильную тревогу, скатывались в примитивный режим функционирования: группа то активно искала врага, то объединялась вокруг лидера и ждала спасения от реальных или воображаемых бед, то просто избегала проблемы вместо того, чтобы думать о них и искать решения. В масштабах общества это работает похожим образом, вот только тревога и расщепление сильнее, а пространства, где можно спокойно подумать вместе с другими, остро не хватает.
 
Групп-аналитическая группа в такие моменты становится своего рода островком, где можно не изображать уверенность, не выбирать сторону немедленно и не спорить до хрипоты, а говорить о том, что на самом деле чувствуешь: растерянность, злость, бессилие, вину за то, что не знаешь, что делать. Другие участники, переживающие похожее, но не идентичное, помогают увидеть и признать: с тобой всё в порядке, просто сейчас действительно трудное время. Группа выдерживает то, что одному человеку выдержать сложнее, не разрушаясь и не требуя от тебя определённости там, где её объективно трудно найти.
 
Это не способ «решить» социальный кризис – группа не заменяет ни политику, ни экономику (как бы иногда ни хотелось). Но она может стать пространством, где тревога становится немного более переносимой, а способность думать – даже о самом сложном – постепенно восстанавливается, вместо того чтобы просто копиться внутри или выплёскиваться в бесконечные ссоры.
 
Хочу в группу

Два слоя одной дискуссии: явное и скрытое в групповом анализе*
 
Особенность группового анализа в том, что в нём нет упражнений, домашних заданий, заранее заданной темы для общения, и редко можно услышать от участника «а теперь давайте обсудим вот это». У группового анализа есть только один инструмент – это свободно текущая групповая дискуссия. Это аналог свободных ассоциаций в индивидуальном психоанализе.
 
Суть в том, что участники говорят о том, о чём хотят, причём в любом порядке и без модерации по темам. Однако это не значит, что в группе работает свободная ассоциация одного человека, как в психоанализе, - нет. Идея в том, что одно слово, образ или эмоция одного участника цепляет следующие у другого, и рождается общая ассоциативная цепь. Может показаться, что такой способ коммуникации приведёт к беспорядку – ведь каждый будет говорить о своём. Так зачем нужен этот «беспорядок»?
 
Когда людям не задают тему, они всё равно не говорят случайного. Группа, предоставленная сама себе, начинает кружить вокруг чего-то общего – часто вокруг темы, о которой никто прямо не заявлял, но которая явно «висит в воздухе». Основоположник группового анализа З. Фоулкс называл это групповой матрицей. (оказывается, что у группы есть своя логика, пусть и не та, что в расписании поездов).
 

Психоаналитик К. Нери в своей статье «Свободные ассоциации, свободные дискуссии и групповое мышление» (2003) описывает это ещё точнее: переходы между репликами участников в такой дискуссии редко бывают плавными и логичными – это скорее «акробатические прыжки», зигзаги, а не постепенно разматывающаяся нить. Именно в этой прыгучести и нелинейности и прячется самое интересное.

 
Опытный терапевт в такой ситуации не пытается уследить за хронологией реплик – вместо этого он ищет то, что К. Нери называет «звездообразным паттерном»: невидимое ядро, к которому, будто лучи к центру, стягиваются, казалось бы, совершенно разные высказывания.
 

Например, один человек рассказывает о конфликте с начальником, другой – совершенно не к месту, казалось бы, вспоминает детский страх перед учителем, третий вдруг замолкает. Если приглядеться, все три реплики об одном и том же: о трудности показать уязвимость перед тем, у кого есть власть. Просто каждый выразил это на своём языке и через свою историю.

 
Таким образом, смыслообразование в групповом анализе как бы проходит на двух уровнях: манифестный – это тема, которую терапевт и участники слышат и могут назвать словами прямо сейчас, и латентный – более глубокий слой, в котором обитает общая фантазия группы и который ощутимо «тянет» дискуссию в свою сторону. Поэтому групповой анализ и заданная повестка по типу «Здравствуйте, я – алкоголик» не уживаются на одной терапевтической полке. Структурированное общение (а такие группы есть в мире) убивает саму возможность увидеть то, что человек сам не собирался показать, и то, что происходит на латентном уровне. Пока участник думает, что рассказывает о начальнике, он на самом деле показывает группе, как устроены его отношения с любой властью и авторитетом в принципе. Спланировать такое заранее невозможно, т.к. оно проявляется только тогда, когда есть свобода говорить о чём угодно.
 
Свободная дискуссия – это редкая возможность говорить не «то, что нужно», а то, что действительно приходит в голову. И только так можно обнаружить, что это оказывается не случайным, а очень личным и значимым для тебя. Для многих участников это едва ли не первый опыт, где можно говорить свободно и при этом быть услышанным и понятым, причем без сценария, без «правильного» ответа, без ожидания, что нужно сказать что-то полезное или связное.

Хочу в группу

* на картинке: мультик "Непокой" (2025), снятый Л. Шмельковым

Почему в группе легче выдержать то, что невыносимо в одиночку 🤱
 
Британский психоаналитик У. Бион разрабатывал оригинальную идею, которая стала одной из ключевых для понимания того, как работает психотерапия – особенно групповая. Речь пойдёт о понятии «контейнер – контейнируемое».
 
Суть проста как дважды два: младенец не может переработать сильные переживания самостоятельно. Такие чувства, как страх, голод, ярость, обрушиваются на малыша как «сырой», необработанный опыт (Бион называл его «бета-элементами»). Мать, находясь рядом, принимает эти непереносимые чувства ребёнка. Она их выдерживает, сама при этом не разрушаясь, и возвращает бета-элементы ребёнку уже в переносимой форме – по крайней мере, так должно происходить в норме. Этот процесс Бион назвал контейнированием, а способность матери (контейнер) его осуществлять – альфа-функцией. Никакого плаща супергероя за это не полагается, конечно же, только терпение.
 

Ребёнок постепенно усваивает не просто отдельные «утешения», а саму способность выдерживать и перерабатывать сложные чувства. Контейнер становится частью его собственной психики.

 
При чём здесь группа?
Терапевтическая группа работает похожим образом – только контейнером выступает не один человек, а всё пространство группы целиком: и терапевт, и другие участники, и сам факт, что каждую неделю это пространство продолжает существовать.
 
Психотерапевт Р. Биллоу, развивая идеи Биона применительно к группе, замечает интересную вещь: то, как именно человек приносит в группу свою боль, само по себе может сильно различаться. Иногда это происходит спокойно – человек может говорить о трудном и одновременно думать об этом вместе с другими. А иногда – гораздо более «сырым» способом: через вспышку гнева, через обвинение, через молчаливое отстранение. И это не поломка процесса, а его часть: группе приходится выдерживать не только содержание переживания, но и саму форму, в которой оно приходит (иногда с характером).
 
Когда человек приносит в группу то, с чем не может справиться в одиночку – стыд, ярость, отчаяние, – группа не просто «выслушивает», а выдерживает это, не разрушаясь и не отвергая говорящего. Другие участники реагируют, отражают, иногда называют словами то, что сам человек назвать пока не может. Постепенно непереносимое становится тем, о чём можно думать и говорить, а не только тем, что приходится терпеть в одиночку.
 
Интересно, что задача выдерживания ложится не только на группу, но и на самого терапевта – причём иногда буквально. Р. Биллоу описывает случаи, когда группа обрушивала на него настоящий шквал агрессии и обесценивания, а его работой было не «разрушиться» под этим напором и не убежать от контакта, а остаться устойчивым и живым, пока группа постепенно не начинала доверять: сюда можно приносить даже самые тяжёлые чувства, и пространство от этого не рухнет.
 
Один из долгосрочных эффектов групповой терапии именно в этом: человек не просто получает поддержку «здесь-и-сейчас», а постепенно усваивает саму способность группы – контейнировать. В дальнейшем участник начинает лучше выдерживать собственные сложные состояния уже без группы.

Хочу в группу

Спойлер: ничего простого в группе не бывает 😶
 
Давайте предположим такую групповую ситуацию:

Участница приходит на пятнадцать минут позже обычного. Садится, извиняется: «Простите, задержалась. Ничего важного не пропустила?» – и смотрит на ведущего. В комнате повисает пауза. Один из участников слегка меняет позу и быстро заговаривает о чём-то постороннем.

 
Казалось бы, ну опоздала и опоздала, не заседание же совета директоров Газпрома. Но в групповом анализе любая ситуация разворачивается сразу на нескольких уровнях, и там, где обычный человек увидит банальное опоздание, групп-аналитик видит многослойную коммуникацию.
 
Основатель метода З. Фукс назвал эти уровни коммуникации так: текущий, переносный, проективный и первичный (или архаичный). Они существуют не по очереди, а одновременно, как слои торта. Вопрос лишь в том, какой из них мы готовы услышать.
 
Текущий уровень. Самый очевидный и самый честный. Опоздание – просто опоздание, вопрос участницы – обычная вежливость. Если остановиться здесь, эпизод останется эпизодом, без второго дна. Как в известной фразе, приписываемой З. Фрейду: «Иногда сигара – это просто сигара», а пробка на дороге – просто пробка.
 
Переносный уровень. Но вопрос «ничего важного не пропустила?», адресованный именно ведущему, а не группе, можно услышать как обращение к родительской фигуре. Так ребёнок, вернувшись домой, тревожно спрашивает, не случилось ли без него чего-то важного. Пауза группы в этом свете – невысказанная смесь раздражения на того, кому «разрешено» опаздывать, и зависти к вниманию, которое достаётся только ему. А быстрая перемена темы участником – возможно, его способ не участвовать в борьбе за внимание, привычка, сформированная ещё в детстве.
 
Проективный уровень. Ещё глубже – опоздание могло разбудить в группе смутную тревогу оставленности: а вдруг она не придёт, а вдруг связь между нами не так уж крепкая. Эта тревога слишком неудобна, чтобы признать её напрямую. Возможно, участник, изменивший позу, на несколько секунд телесно «принял» её за всю группу. Молчание остальных здесь – не пассивность, а общая задержка дыхания: момент, когда границы между «я» и «мы» стираются и группа реагирует как единый организм.
 
Первичный уровень. На самом глубоком уровне тема опоздания и возвращения перекликается с архаичным мотивом ухода и возвращения, жизни и смерти. Если группа недавно пережила утрату (ушёл участник, был перерыв, впереди отпуск), опоздание способно бессознательно затронуть более фундаментальную тревогу: а что, если ушедший не вернётся?
 

Групповой анализ работает не только со словами, но и с паузами, взглядами, сменой позы, интонацией вопроса. Иногда пятнадцать минут опоздания говорят больше, чем час осознанного разговора.

Зачем это вообще нужно знать? Может, мы просто натягиваем сову на глобус? Нет. Иногда бытовое и незначительное несёт в себе гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Со временем участники группы учатся слышать эти слои – не выбирая один «правильный», а замечая, как они звучат вместе.

Хочу в группу

Групповая психотерапия в супермаркете 😊