ГЛАЗАМИ ЖУРНАЛИСТА

Дуайен арены и долгострой на Суре
Мои публикации «Цирк на Суре» и «Старейшина цирков»: опыт систематизации

В моих публикациях «Цирк на Суре» и «Старейшина цирков», вышедших в «Литературной газете», речь идёт о двух сторонах одной темы — о культурной памяти и о современном состоянии пензенского цирка. В центре этого разговора оказывается Николай Александрович Жидков — человек, которого по праву называют дуайеном, старейшиной циркового сообщества.

«Старейшина цирков»: Николай Александрович Жидков

В моей публикации «Старейшина цирков» речь идёт о Николае Александровиче Жидкове. Он возглавлял Пензенский государственный цирк с 1969 года на протяжении 36 лет — до 2005/2006 года. Приняв учреждение, занимавшее одно из последних мест в стране, он сумел вывести его в число лучших. В 1987 году решением директоров 70 цирков страны Николай Александрович был избран дуайеном — старейшиной.

Для меня это принципиально важный сюжет. Цирк — это не только здание и не только афиша. Это люди, традиции, преемственность. Жидков — как раз тот человек, который олицетворяет эту преемственность. Поэтому, когда я пишу о современном состоянии «Цирка на Суре», я неизбежно возвращаюсь к его фигуре: речь идёт не об абстрактном объекте, а о деле, которому он отдал большую часть жизни.

«Цирк на Суре»: здание есть — ввода нет

В материале «Цирк на Суре» я анализирую хронологию долгостроя. Активная фаза реставрации и строительных работ началась в 2013 году. С тех пор прошло более десяти лет; если считать от 2013 года, к сегодняшнему дню ожидание измеряется уже более чем двенадцатью годами. Сроки сдачи объекта неоднократно переносились. В 2023–2024 годах назывались новые даты завершения работ, однако ввод в эксплуатацию так и не состоялся. Когда это произойдёт, доподлинно неизвестно.

Ключевая формула здесь точна и горька: цирк фактически построили, но он до сих пор не введён в эксплуатацию. То есть объект материально существует, но культурно и юридически не работает. Это и есть главный парадокс: город, который по праву считается родиной российского цирка, годами ждёт открытия арены.

Пока чиновники отчитываются о выделенных средствах и переносят даты, «Цирк на Суре» остаётся в состоянии неопределённости. А «Старейшина цирков» Николай Александрович Жидков напоминает о том, ради чего этот объект вообще должен быть введён в строй. Остаётся надеяться, что финал у этой истории будет не таким, как у долгостроя, и цирк наконец распахнёт двери для зрителей.

P. S. По последним данным, ввод в эксплуатацию пензенского цирка запланирован на 2030 год. Это следует из распоряжения правительства РФ №4136-р, опубликованного в феврале 2026 года.

МАНИФЕСТ РУССКОГО СОЛДАТА

Я пишу это не чернилами, а кровью, что сочится из незаживающих ран, и горечью, что скопилась в горле. Пишу, пока моя жена, моя единственная опора, разрывается между пелёнками и бытом, пока она в одиночку держит оборону нашего семейного очага, в то время как я, русский солдат, нахожусь на излечении, пытаясь собрать себя заново из осколков.
Мы привыкли говорить о государстве как о строгом, но справедливом отце. Мы верили, что за нашу готовность умереть на передовой, за нашу кровь, пролитую за Русскую землю и Отечество, нам воздастся по заслугам. Я подписывал контракт, веря в этот уговор. Я шёл в бой, зная, что мой тыл прикрыт. Но реальность оказалась холоднее окопной глины.
Я был обнулён дважды. Первый раз — когда поставил подпись под контрактом, отдав свою жизнь в распоряжение системы, которая, как выяснилось, видит во мне лишь расходный материал. Второй раз — когда понял, что обещанные социальные гарантии для моей семьи — это лишь тень на стене, мираж в пустыне. Пока я терял здоровье, моя жена теряла силы в борьбе с бюрократией и нищетой.
Но самое горькое — не только обещания. Самое горькое — цифры. 42 000 рублей. На эти деньги я должен жить. Кто-то выживает на 35, кто-то — на 18. Выживает — не живёт. Это не плач, не жалоба, не попытка разжалобить. Это конкретные факты, за каждым из которых — человеческая жизнь, семья, дети, болезни, пустой холодильник и тихое отчаяние. Годами нас не увольняют по состоянию здоровья. Ставят Г-30, дают полное или частичное освобождение от служебных обязанностей — и оставляют в строю, будто человек — это не тело, а ведомость. С июля прекратили отпускать людей в основной отпуск в резервном батальоне, где я сейчас нахожусь. Отдых стал роскошью, восстановление — мифом. И за каждым таким фактом — не строчка в отчёте, а искалеченная судьба.
Я смотрю на то, что предлагает нам государство в лице чиновников, и вижу песчинку. Жалкую, ничего не значащую песчинку в бескрайней пустыне человеческого равнодушия. Эта песчинка — подачка, брошенная нам с высоты кабинетов, чтобы мы не забывали закрывать рты.
И в то же время я вижу другую картину. Я вижу, как приезжий мигрант со своей семьёй получает больше гарантий, больше защиты и больше участия, чем русский солдат, который готов был положить голову за будущее своей семьи, страны и этих чиновников. Парадокс, от которого сводит челюсть. Гость получает почёт, а хозяин, защищающий дом, умирает в безвестности.

Читать полностью 👇👇👇
https://stihi.ru/2026/10/22/2218

ЭТО НЕ «ЧУЖОЕ» ДЕЛО

Когда мы читаем о погибших «буханках», за сухими строчками вдруг проступает нечто большее, чем просто потерянная техника. За каждой машиной — дорога, которую она успела пройти, и люди, которым успела помочь. 22-я «буханка» погибла (фото N 2) под Купянском: бойцы успели выскочить, а машина получила тяжёлые повреждения. 20-я была сожжена в те же дни, продержавшись в горячем месте с декабря 2025 года. Это война: гибнут люди, гибнет техника. Но именно поэтому нельзя равнодушно отводить глаза и говорить: «Это не моё».

Это наше. Потому что каждая «буханка» — это подвоз провианта, медикаментов и БК, эвакуация раненых, транспортировка личного состава. Это не абстрактная железка, а рабочая лошадка фронта, от которой часто зависят жизни. И когда одна машина выходит из строя, на её место должна встать другая. Не потому, что так удобнее, а потому, что иначе ребятам там, на передовой, просто некому будет помочь.

Пока продолжается СВО, помогать своим — не выбор и не мода. Это долг. Если мы отвернёмся, если решим, что фронт — «не наше дело», то никто за нас эту ношу не понесёт. Но равнодушие — плохой союзник. Сегодня нужна не жалость и не красивые слова, а общее участие: кто рублём, кто словом, кто делом. Давайте объединимся и соберём средства на новую «Буханку». Пусть она снова повезёт провиант, вывезет раненых, укроет бойцов. Продолжаем работать. Вместе мы — сила.

Никаких посредников, лично отвозим всё на передовую. Победа обязательно будет.
Карта Сбербанка для переводов на «Буханку»: 2202 2036 6741 3852 (Игорь Викторович П.)

P. S. К сожалению, судьба 22-й машины сложилась трагически. На второй фотографии запечатлена та самая 22-я «Буханка», которую Игорь Панин приобрёл на средства литературной премии «Слово» и посвятил памяти погибшего поэта Алексея Полуботы.

«По последним данным, 21-я "буханка", приобретённая при поддержке издательства "СТиХИ" и подаренная Антону Хрулёву, всё ещё в строю на Запорожье. Так что дело живёт: несмотря на потери, наши машины продолжают работать и помогать ребятам на передовой», — отметил Игорь Панин.

Друзья, не проходите мимо — поделитесь, пожалуйста, этим постом в ВК и других соцсетях. Ну и в мессенджерах друзьям скиньте, если не сложно. Заранее благодарю!

Больше информации о проекте👇👇👇
buhanka-donbass.ru/boevye-gre...

СТРАНА, КОТОРОЙ НЕТ

В 1790 году Александр Радищев проехал из Петербурга в Москву не в бархатном вагоне, а по пыльным трактам, заглядывая в самые тёмные углы империи. Он увидел то, что было принято не замечать: нищету, бесправие, унижение человека человеком. Результатом стало «Путешествие из Петербурга в Москву» – книга, после которой Екатерина II назвала автора «бунтовщиком хуже Пугачёва». Радищева не просто отправили в Сибирь – его объявили душевнобольным, изолировали от общества, пытаясь стереть саму память о его прозрении. Прошло больше двух веков, но если сегодня проехать от Москвы до самых до окраин, всмотреться в лица, в новостные сводки, в списки Forbes и в списки потерь, возникает странное чувство: мы живём в стране, которой нет.

Но не только Радищев видел свою страну насквозь. В 1869 году Лев Николаевич Толстой, только что завершивший «Войну и мир», решил купить имение в Пензенской губернии. Он проехал через Тулу, Москву, Нижний Новгород, Арзамас, Саранск. В селе Ильмино князь Голицын продавал своё имение. Толстой хотел купить землю дёшево, но увидел то, что потрясло его до глубины души, – нищету крестьянской жизни. Он разговаривал с бедной крестьянкой, слушал о её нужде, а потом признался: «Я сказал, что не могу купить этого имения, потому что выгода наша будет основана на нищете и горе людей». Покупка не состоялась. Именно в эту поездку с Толстым случился «арзамасский ужас» – тоска, страх, ужас, каких он никогда не испытывал. Свои переживания он описал в незаконченной повести «Записки сумасшедшего», которая была впервые опубликована лишь после его смерти, в 1912 году. Толстой увидел нищету и не смог от неё отмахнуться.

Читать полностью 👇👇👇
https://stihi.ru/2026/10/16/1581

В октябре 2022 года пензенские добровольцы отправились в зону проведения специальной военной операции. Много хороших, добрых и отзывчивых людей я встретил той холодной и промозглой осенью на Луганщине. Не все вернулись домой, но память о них будет жить вечно.

Среди тех, кто сражался рядом, были бойцы 14-го БАРСа — сыны Отчизны, верные до конца. Об одном из боёв, о боли утрат и о мужестве товарищей я написал стихотворение «Атака»:

Был бой.
На холм отряд наш поднимался,
и зарево стояло впереди.
Но страху ни один не поддавался,
сердца лишь колошматили в груди.
Кругом прилёты. Выходов не слышно –
наш миномётчик был уже убит.
На склоне цвет свой осыпала вишня.
Она молчала, как теперь молчит.
Замолкли пушки,
стихли стоны, ропот,
и автоматы больше не трещат…
Лишь раненый боец уже в окопе
спросил: «Ребята, где же наш медбрат?»

Был бой.
Живым немного кто остался,
но в памяти теперь уж навсегда
ребята из четырнадцатого БАРСа –
сынов Отчизны верных череда.

Вечная память и слава погибшим нашим товарищам, а тем, кто остался жив — здоровья и воинской удачи с Божией помощью!

Эти строки — дань уважения всем, кто не пожалел себя ради правды и мира. Мы будем помнить вас, братья. Вы навсегда в наших сердцах.

Беда не приходит одна. Примерно в эти же дни сожжена и 20-я машина нашего проекта. Передавали мы ее бойцам в декабре 2025-го, так что продержалась она в горячем месте приличное время, принесла много пользы.

Но война есть война. Гибнут люди, гибнет техника.

Это к частому вопросу «Сколько же «буханок» нужно?» Столько, сколько возможно. Пока продолжается СВО, необходимо помогать своим ребятам. Если мы не поможем нашим, то никто им не поможет. Это надо понимать.

Из-под Купянска пришло печальное известие. Там погибла 22-я «буханка» нашего проекта. Ее атаковал дрон-ждун. Бойцы, к счастью, успели выскочить из машины, а вот сама она пострадала серьезно. И ее восстановление теперь – под большим вопросом.

Мы передали эту «буханку» в действующую армию совсем недавно – в конце июля. От Счастья до Старобельска трасса была перекрыта из-за атак вражеских дронов. Пришлось двигаться из ЛНР в Ростовскую область, проехать часть Воронежской, а потом оттуда – через Марковку – заходить на купянское направление.

Ехали, вооруженные гладкостволом, и думали: «Не долбанут ли по машине дроном?» Тогда не долбанули. Но это случилось сейчас. Радует лишь то, что «буханка» успела принести немало пользы. Ну и, конечно, что ребята остались целы.

Продолжаем работать.

ТИШИНА — РОСКОШЬ

Осень. Пенза. Город встретил их сухим, тёплым ветром и ярким солнцем. Асфальт был сух, небо высокое, ясное, и листья под ногами шуршали, а не размокали в грязи.

— Давай на память сфотографируемся, — сказал Кот, вытянув руку с телефоном. — А то разъедемся — когда ещё свидимся.

Профессор поправил очки, пожал плечами. Взгляд у него был усталый и спокойный. Так смотрят люди, которые давно привыкли сначала слушать тишину, а потом уже говорить.

— Вот и Профессор, — усмехнулся Кот. — Всё такой же. Только виски поседели.

— Какой есть, — отозвался тот.

Замолчали. Не от неловкости. Просто у них были свои слова, и те давно сказаны — там, где грохот, пыль и смерть за спиной. Теперь хватало взглядов. Один прищурился, другой едва кивнул — и всё понятно: годы, потери, память.

— Помнишь Херсонщину? — спросил Кот. — Ветер такой же, собачий. Только там он пыль с брони сдувал, а здесь — листья.

— Здесь скука — роскошь, — сказал Профессор. — Скука — это мир. Значит, живём. И пацаны живут.

За окном ветер сорвал с тополя последние листья. Сухие, жёлтые, они метнулись в воздухе и легли на тротуар. Осень в Пензе — не просто золотая сказка, а время итогов. Всё лишнее облетает, остаётся суть.

Солнце. Обнялись крепко, по-мужски, хлопнули друг друга по спине. Больше тепла, чем в словах.

— Звони, Профессор.

— Позвоню.

Профессор пошёл в сторону старого центра и растворился в осеннем свете. Кот постоял, глядя вслед. Где-то гудели провода, шумела Пенза, жила обычной жизнью. И в этой обыденности, в этом сухом тепле было что-то щемящее.