Не сдавайся, дыши! Канал военного ЛОР-врача

Комсомольская правда проводит конкурс "Проза младших лейтенантов. Новая глава". Тоже решил принять в нем участие.

https://proza.kp.ru/nominant/proza/chechko-artem-nikolaevich/?ysclid=mvetfd1x2v175200546

(начало поста выше)
— Вы же мне сказали сперва 23, а я не услышал и ответил вам 21! Потом вы сказали 20, а я ответил 22! — говорит боец.
— Стоп. Вы действительно уверены, что я сначала сказал 23, а потом 20? — уточнил я.
— Да, так точно! — повторил он.
— Не может быть. Вы это хорошо слышали?! — спросил я.
— Да! — твёрдо ответил он.
В итоге боец так и не понял, что сам же и озвучил цифры, которые я ему произносил. Я велел ему идти в приёмное отделение — все необходимые записи я уже сделал.

Тяжелее любого диагноза: моральный выбор военного врача

Военному ЛОР‑врачу, пожалуй, чаще других приходится сталкиваться на войне с симулянтами, аггравантами (теми, кто преувеличивает жалобы) или просто с хитрецами, которые хотят воспользоваться ранением, чтобы покинуть передовую. Акубаротравма нередко становилась для них удобным предлогом. Самое простое — заявить: «Я не слышу!» — а потом попробуй докажи, правда это или нет. Впрочем, у офтальмологов похожая ситуация: нередко слышишь: «Я не вижу».
Некоторым просто страшно — и я не хочу их осуждать. Кто знает, что такое попасть под обстрел, пережить взрыв, после которого внутри будто всё замирает… Думаю, со мной многие согласятся. Одно дело — находиться в прифронтовом госпитале, пусть и недалеко от линии фронта, но всё‑таки не на «нуле» (то есть не в непосредственной зоне боевых действий): там хоть можно укрыться. А в чистом поле сделать это куда сложнее. И уж тем более, когда за человеком охотится FPV‑дрон, — можно только догадываться, что в этот момент испытывает боец.
Но у военных врачей есть свои задачи, и их надо выполнять. В том числе — выявлять тех, кто симулирует травму или заболевание. И для этого военному ЛОР‑врачу в зоне боевых действий приходится прибегать к разным приёмам, чтобы распознать таких «товарищей».
В 2022 году я был откомандирован в многопрофильный военный госпиталь хирургического профиля. Поток раненых был значительным, и я предложил командованию ряд организационных мер. В частности, обратил внимание на то, что раненых с изолированным поражением органа слуха, если они поступают поздно вечером — а тем более в период, когда идёт работа в операционной, — целесообразно оставлять в госпитале на ночь. Их осмотр я готов был проводить рано утром. Командование согласилось с этим предложением.
Что же входило в мой утренний алгоритм? Примерно в 07:45 я, в военной форме, но без опознавательных знаков, подходил к кабинету ЛОР‑врача, где уже собирались пациенты. Спрашивал у них: «Тут принимает ЛОР‑врач?» Получив утвердительный ответ, садился рядом и говорил, что мне тоже нужно попасть на приём — вроде как он начнётся в 08:00. Дальше мы нередко заводили разговор — в основном о том, что привело каждого к оториноларингологу. При этом я для себя отмечал, как человек слышит, насколько чётко реагирует на речь. Старался затрагивать и отвлечённые темы, постепенно понижая громкость голоса. Ровно в 08:00 я вставал со скамейки, подходил к двери кабинета, доставал ключ и с лёгкой интонацией произносил: «Ну что? Время ИКС! Начинаем приём. Заходим по одному!»
Этот нехитрый приём позволял ещё до формального осмотра уловить важные детали: кто действительно страдает от нарушения слуха, а кто лишь делает вид. Порой достаточно было нескольких фраз, сказанных чуть тише обычного, чтобы заметить, как пациент невольно наклоняется вперёд, поворачивает голову, напряжённо вслушиваясь, — или, напротив, спокойно продолжает разговор, не проявляя ни малейших признаков тугоухости.
Летом 2023 года произошёл довольно забавный случай с одним «кадром». Привезли бойцов с подозрением на акубаротравму. Заходит молодой, высокий парень и с порога заявляет:
— Меня надо эвакуировать! Я не могу выполнять задачи! Совсем не слышу на правое ухо!
Я пригласил его присесть и начал говорить на отвлечённые темы — сначала громко, потом всё тише и тише. Он сидел справа от меня и правым ухом прекрасно всё слышал.
Затем я провёл отоскопию (осмотр барабанных перепонок) — всё в норме. Проба Вебера тоже показала, что слух в пределах нормы (латерализации звука не было). Стал проверять шепотную речь на расстоянии шести метров. Сначала проверил левое ухо — всё нормально. Потом перешёл к правому.
Я назвал цифру 23, а он ответил: «21». Потом я сказал 20, а он — «22». После этого я попросил его присесть на стул и написал заключение: здоров.
Боец вскочил и снова заявил:
— Я всё равно не слышу справа!
Дальше у нас состоялся такой диалог:

(начало поста выше)
И всё же главное, что хочется подчеркнуть: у оториноларингологов Донбасса есть своя особая специфика. Она сложилась не в тиши кабинетов, а в непростых, порой суровых условиях — и именно этот уникальный опыт придаёт местной врачебной школе узнаваемое лицо.

Эхо взрывов и дух Доброго Шубина: о практике донбасских отоларингологов

Под Донбассом я понимаю не только собственно Донецкий регион, но и Луганскую территорию. Здесь множество угольных шахт — зачастую это градообразующие предприятия, и именно они во многом задают специфику края. Она проступает даже в обычаях и традициях.
Так, в местном фольклоре живёт горняцкий дух Шубин — покровитель шахтёров. Если бы к нему заглянул ЛОР‑врач, он, пожалуй, отметил бы характерный ларингиальный кашель — так, по рассказам тех, кто будто бы встречал духа, звучит его голос. Это, конечно, шутка, но она невольно подводит к мысли о том, что и сама медицина в этих местах несёт отпечаток шахтёрского быта. Особенно это заметно в оториноларингологии.
В 2024 году мне довелось подолгу беседовать с местным ЛОР‑врачом — мужчиной старше семидесяти лет. Он работал неподалёку от госпиталя и нередко выручал военных медиков, когда в их команде не было штатного отоларинголога. С живым интересом он рассказывал, как наблюдал за молодыми военными ЛОРами. В 2022 году те впервые столкнулись с массовым потоком акубаротравм — взрывных повреждений органа слуха. Для многих это стало настоящим испытанием: до начала СВО им не приходилось видеть столько подобных ранений.
На фоне стресса и нехватки опыта начали проявляться ошибки. Врачи назначали местные антибиотики в ухо, полагая, что при наличии в слуховом проходе грязи, пороха и других инородных частиц прежде всего нужно предупредить нагноение. Тем более что подобные рекомендации встречаются в зарубежных руководствах по военной оториноларингологии — например, в издании «Combat casualty care: lessons learned from OEF and OIF» (2012). Однако это — подход иностранной «школы».
Отечественная традиция смотрела на проблему иначе. Такие корифеи, как академик В. И. Воячек и профессор Р. А. Засосов, категорически не советовали спешить с введением лекарств в наружный слуховой проход. Опираясь на опыт Великой Отечественной войны, они разработали методики, согласно которым первоочередной задачей военного отоларинголога было максимально щадящее механическое удаление всех загрязнений из наружного слухового прохода — частичек земли, копоти, грязи и прочего. Введение же препаратов нередко вызывало у раненых сильную боль и зачастую, напротив, усиливало воспалительный процесс.
Знали ли об этом современные военные отоларингологи? Преподавалось ли это в военно‑медицинских вузах? Увы, нет. В учебнике Солдатова и Гофмана акубаротравме посвящено лишь несколько строк. Примерно так же дело обстояло и в наставлениях по военно‑полевой хирургии: тема оставалась на периферии учебных программ.
Я веду к тому, что гражданские отоларингологи Донбасса обладали — и поныне обладают — колоссальным опытом лечения шахтовых взрывных травм ЛОР‑органов, в том числе травм уха. Всё, о чём сказано выше, им было хорошо известно: они чётко понимали, как следует вести таких пациентов. Поэтому подходы молодых военных отоларингологов и хирургов в начале СВО нередко вызывали у местных врачей, особенно старшего поколения, искреннее удивление.
Мы долго говорили с тем врачом в один из дней, когда на фронте ненадолго все стихло. Он показал мне множество инструментов, которые местные умельцы изготавливали для медиков по специальному заказу. Я был поражён их смекалкой и мастерством: в простых, порой самодельных приспособлениях чувствовалась глубокая практическая логика.
Впрочем, встречались и такие практики, которые вызывали у меня вопросы. Например, в 1970‑х годах местные отоларингологи нередко вводили рыбий жир в полости верхнечелюстных пазух при хроническом гайморите. Честно говоря, я не мог понять, как это могло способствовать излечению — особенно если в пазухе уже развился гнойный процесс. Как подобная процедура могла влиять на мукоцилиарный клиренс, то есть на механизм очищения пазух за счёт согласованного движения ресничек мерцательного эпителия в сторону естественного соустья? На мой вопрос, помогал ли такой метод, врач ответил просто: «Когда как».

В ритме чужого пульса

Сегодня оперировали осколочное ранение левой височной кости. Это был тот самый случай, когда необходимо удалить инородные тела из сосцевидного отростка — иначе у бойца могли развиться гнойно‑воспалительные осложнения.

Мы убедились в этом в ходе санации места травмы. Ассистировать мне любезно согласился военный офтальмолог с позывным «Око» (о нём я рассказывал в очерке «Мы — русские офицеры» из книги «Не сдавайся, дыши…»).

Зона вмешательства крайне небезопасна: рядом проходит сигмовидный синус, неподалёку расположена средняя черепная ямка с головным мозгом, а также канал лицевого нерва. При взгляде на КТ-снимки понимаешь — одно неверное движение, и последствия могли стать необратимыми. Однако сегодня главные трудности создавало вовсе не это «минное поле». К сожалению, как нередко бывает в зоне СВО, начались обстрелы.

По рации поступила команда, но к тому моменту мы уже ввели раненого в наркоз. Операционная бригада осталась на месте — рядом со своим пациентом. В воздухе повисла напряжённая тишина: каждый понимал, что уйти сейчас — значит предать доверие того, кто лежит на столе, полностью в нашей власти и полностью беззащитен.

Вскоре отключился свет. Но тут оперативно сработали бойцы из взвода обеспечения: они подключили резервный генератор. По понятным причинам нам пришлось продолжать операцию в темноте, пользуясь лишь налобным фонарём. Луч света казался крошечным островком порядка посреди внезапно обрушившейся тьмы.

Хочу особо отметить: никто не поддался панике. К подобным ситуациям все уже успели привыкнуть — привыкнуть не в смысле перестать замечать опасность, а в смысле научиться держать нервы в кулаке и делать своё дело.

Мы удалили осколки и изменённую, пропитанную гноем ткань. В тот момент, когда последний фрагмент был извлечён, едва уловимо выдохнули все — даже те, кто внешне оставался совершенно спокоен.

Отдельно хочется сказать о «Оке»: как опытный хирург, он ассистировал безупречно. Без лишних слов он грамотно открывал операционное поле и производил гемостаз — профессионализм чувствовался в каждом движении. В такие минуты особенно остро понимаешь: рядом — человек, на которого можно положиться.

P. S. Раненый сейчас отдыхает в палате. Придя в себя, он первым делом попросил закурить. В этой просьбе было столько простого, человеческого — будто он стремился вернуть себе хоть крупицу привычной жизни.