Эхо взрывов и дух Доброго Шубина: о практике донбасских отоларингологов

Под Донбассом я понимаю не только собственно Донецкий регион, но и Луганскую территорию. Здесь множество угольных шахт — зачастую это градообразующие предприятия, и именно они во многом задают специфику края. Она проступает даже в обычаях и традициях.
Так, в местном фольклоре живёт горняцкий дух Шубин — покровитель шахтёров. Если бы к нему заглянул ЛОР‑врач, он, пожалуй, отметил бы характерный ларингиальный кашель — так, по рассказам тех, кто будто бы встречал духа, звучит его голос. Это, конечно, шутка, но она невольно подводит к мысли о том, что и сама медицина в этих местах несёт отпечаток шахтёрского быта. Особенно это заметно в оториноларингологии.
В 2024 году мне довелось подолгу беседовать с местным ЛОР‑врачом — мужчиной старше семидесяти лет. Он работал неподалёку от госпиталя и нередко выручал военных медиков, когда в их команде не было штатного отоларинголога. С живым интересом он рассказывал, как наблюдал за молодыми военными ЛОРами. В 2022 году те впервые столкнулись с массовым потоком акубаротравм — взрывных повреждений органа слуха. Для многих это стало настоящим испытанием: до начала СВО им не приходилось видеть столько подобных ранений.
На фоне стресса и нехватки опыта начали проявляться ошибки. Врачи назначали местные антибиотики в ухо, полагая, что при наличии в слуховом проходе грязи, пороха и других инородных частиц прежде всего нужно предупредить нагноение. Тем более что подобные рекомендации встречаются в зарубежных руководствах по военной оториноларингологии — например, в издании «Combat casualty care: lessons learned from OEF and OIF» (2012). Однако это — подход иностранной «школы».
Отечественная традиция смотрела на проблему иначе. Такие корифеи, как академик В. И. Воячек и профессор Р. А. Засосов, категорически не советовали спешить с введением лекарств в наружный слуховой проход. Опираясь на опыт Великой Отечественной войны, они разработали методики, согласно которым первоочередной задачей военного отоларинголога было максимально щадящее механическое удаление всех загрязнений из наружного слухового прохода — частичек земли, копоти, грязи и прочего. Введение же препаратов нередко вызывало у раненых сильную боль и зачастую, напротив, усиливало воспалительный процесс.
Знали ли об этом современные военные отоларингологи? Преподавалось ли это в военно‑медицинских вузах? Увы, нет. В учебнике Солдатова и Гофмана акубаротравме посвящено лишь несколько строк. Примерно так же дело обстояло и в наставлениях по военно‑полевой хирургии: тема оставалась на периферии учебных программ.
Я веду к тому, что гражданские отоларингологи Донбасса обладали — и поныне обладают — колоссальным опытом лечения шахтовых взрывных травм ЛОР‑органов, в том числе травм уха. Всё, о чём сказано выше, им было хорошо известно: они чётко понимали, как следует вести таких пациентов. Поэтому подходы молодых военных отоларингологов и хирургов в начале СВО нередко вызывали у местных врачей, особенно старшего поколения, искреннее удивление.
Мы долго говорили с тем врачом в один из дней, когда на фронте ненадолго все стихло. Он показал мне множество инструментов, которые местные умельцы изготавливали для медиков по специальному заказу. Я был поражён их смекалкой и мастерством: в простых, порой самодельных приспособлениях чувствовалась глубокая практическая логика.
Впрочем, встречались и такие практики, которые вызывали у меня вопросы. Например, в 1970‑х годах местные отоларингологи нередко вводили рыбий жир в полости верхнечелюстных пазух при хроническом гайморите. Честно говоря, я не мог понять, как это могло способствовать излечению — особенно если в пазухе уже развился гнойный процесс. Как подобная процедура могла влиять на мукоцилиарный клиренс, то есть на механизм очищения пазух за счёт согласованного движения ресничек мерцательного эпителия в сторону естественного соустья? На мой вопрос, помогал ли такой метод, врач ответил просто: «Когда как».