Тяжелее любого диагноза: моральный выбор военного врача

Военному ЛОР‑врачу, пожалуй, чаще других приходится сталкиваться на войне с симулянтами, аггравантами (теми, кто преувеличивает жалобы) или просто с хитрецами, которые хотят воспользоваться ранением, чтобы покинуть передовую. Акубаротравма нередко становилась для них удобным предлогом. Самое простое — заявить: «Я не слышу!» — а потом попробуй докажи, правда это или нет. Впрочем, у офтальмологов похожая ситуация: нередко слышишь: «Я не вижу».
Некоторым просто страшно — и я не хочу их осуждать. Кто знает, что такое попасть под обстрел, пережить взрыв, после которого внутри будто всё замирает… Думаю, со мной многие согласятся. Одно дело — находиться в прифронтовом госпитале, пусть и недалеко от линии фронта, но всё‑таки не на «нуле» (то есть не в непосредственной зоне боевых действий): там хоть можно укрыться. А в чистом поле сделать это куда сложнее. И уж тем более, когда за человеком охотится FPV‑дрон, — можно только догадываться, что в этот момент испытывает боец.
Но у военных врачей есть свои задачи, и их надо выполнять. В том числе — выявлять тех, кто симулирует травму или заболевание. И для этого военному ЛОР‑врачу в зоне боевых действий приходится прибегать к разным приёмам, чтобы распознать таких «товарищей».
В 2022 году я был откомандирован в многопрофильный военный госпиталь хирургического профиля. Поток раненых был значительным, и я предложил командованию ряд организационных мер. В частности, обратил внимание на то, что раненых с изолированным поражением органа слуха, если они поступают поздно вечером — а тем более в период, когда идёт работа в операционной, — целесообразно оставлять в госпитале на ночь. Их осмотр я готов был проводить рано утром. Командование согласилось с этим предложением.
Что же входило в мой утренний алгоритм? Примерно в 07:45 я, в военной форме, но без опознавательных знаков, подходил к кабинету ЛОР‑врача, где уже собирались пациенты. Спрашивал у них: «Тут принимает ЛОР‑врач?» Получив утвердительный ответ, садился рядом и говорил, что мне тоже нужно попасть на приём — вроде как он начнётся в 08:00. Дальше мы нередко заводили разговор — в основном о том, что привело каждого к оториноларингологу. При этом я для себя отмечал, как человек слышит, насколько чётко реагирует на речь. Старался затрагивать и отвлечённые темы, постепенно понижая громкость голоса. Ровно в 08:00 я вставал со скамейки, подходил к двери кабинета, доставал ключ и с лёгкой интонацией произносил: «Ну что? Время ИКС! Начинаем приём. Заходим по одному!»
Этот нехитрый приём позволял ещё до формального осмотра уловить важные детали: кто действительно страдает от нарушения слуха, а кто лишь делает вид. Порой достаточно было нескольких фраз, сказанных чуть тише обычного, чтобы заметить, как пациент невольно наклоняется вперёд, поворачивает голову, напряжённо вслушиваясь, — или, напротив, спокойно продолжает разговор, не проявляя ни малейших признаков тугоухости.
Летом 2023 года произошёл довольно забавный случай с одним «кадром». Привезли бойцов с подозрением на акубаротравму. Заходит молодой, высокий парень и с порога заявляет:
— Меня надо эвакуировать! Я не могу выполнять задачи! Совсем не слышу на правое ухо!
Я пригласил его присесть и начал говорить на отвлечённые темы — сначала громко, потом всё тише и тише. Он сидел справа от меня и правым ухом прекрасно всё слышал.
Затем я провёл отоскопию (осмотр барабанных перепонок) — всё в норме. Проба Вебера тоже показала, что слух в пределах нормы (латерализации звука не было). Стал проверять шепотную речь на расстоянии шести метров. Сначала проверил левое ухо — всё нормально. Потом перешёл к правому.
Я назвал цифру 23, а он ответил: «21». Потом я сказал 20, а он — «22». После этого я попросил его присесть на стул и написал заключение: здоров.
Боец вскочил и снова заявил:
— Я всё равно не слышу справа!
Дальше у нас состоялся такой диалог: