Не сдавайся, дыши! Канал военного ЛОР-врача

Когда детский голос пробивается сквозь войну
(кадр из фильма "Судьба человека", 1959г.)

На войне врач учится держать себя в руках. Не потому что ему всё равно, а потому что иначе просто не выжить — ни ему, ни тем, кого он спасает.
Я видел, как работают хирурги на пределе: без лишних слов, без эмоций, как будто на автомате. И знаете, что пугало больше всего? Не обстрелы. А то, как быстро сгорают те, кто пропускает каждую боль через сердце. Наука подтверждает: человек может работать на максимуме не дольше трёх месяцев — дальше психика начинает сдавать. А мы там гораздо дольше. Без выходных. Порой без сна.
Но бывают моменты, которые выбивают из этого «автоматического» режима. Моменты, когда ты снова чувствуешь себя просто человеком.
Однажды в зоне СВО ко мне на осмотр привели раненого бойца — лет двадцати пяти, на костылях, с ранением верхнечелюстной пазухи. День был тяжёлый: поток раненых, непростая операция, нервы на пределе. И тут у парня зазвонил телефон. Он спешно пытался его выключить, но из-за тормозов устройства случайно принял звонок — по громкой связи.
И вдруг в кабинете прозвучал детский голос:
— Папа, привет! Я так по тебе соскучилась! Почему ты так долго не отвечал?!
Боец попытался что-то сказать — и разрыдался.
Меня будто холодной водой окатило. В ту секунду передо мной был уже не «очередной раненый» из бесконечного потока, а чей-то отец, муж, сын — человек, для чьей семьи он целый мир. У меня в груди защемило, но я старался этого не показывать.
— Ответь дочке, не молчи! Не пугай её, она хочет тебя услышать. Соберись, боец! — сказал я.
Он взял себя в руки и выдохнул:
— Я тоже по тебе скучаю, доченька! И по маме тоже. Я так сильно вас люблю!
А она в ответ:
— Пап, не плачь. Тебе очень плохо? Когда ты вернёшься домой?
Он не знал, что ответить.
Этот парень был на боевой задаче три недели. Попал под миномётный обстрел. А телефон раздобыл уже потом, купил местную симку, пытался дозвониться до жены… И в самый неподходящий момент ему позвонила четырёхлетняя дочка.
После этого я закончил осмотр, дал рекомендации и отправил его к хирургам. Его эвакуировали в тыловой госпиталь. Очень надеюсь, что там он смог встретиться со своей семьёй.
Война учит держать удар и не раскисать. Но именно такие мгновения напоминают: за формой, за диагнозами и срочными назначениями — живые люди. Кого-то ждут дома, любят. И ради этого стоит держаться.

Выбирать, кого спасать, и жить по приказу: будни военного врача
(изображения из личного архива)

Возможность написать пост появляется в самых неожиданных обстоятельствах — например, во время ракетных атак. Звучит странно, но это реальность. В такие моменты мы эвакуируемся в подвалы, и, чтобы не думать об угрозе, стараешься зацепиться за любую другую мысль.
Сейчас эти мысли невольно возвращают меня к недавним дням в литературной мастерской — будто это было в какой-то другой жизни, до этой очередной командировки. В один из дней разбирали мои тексты. Я, пожалуй, был согласен почти со всем, что говорили эксперты: и про лексику, и про грамматику, и про построение фраз. Но в какой-то момент меня будто ударило током.
Они начали уверенно рассуждать о том, «как не бывает» и как проходят комиссии военных медиков. Как будто это они почти 20 лет прослужили в армии, а не я. При этом многих из них даже срочная служба не коснулась. Я старался быть деликатным, но внутри всё кипело. Я спокойно ответил, что уж как устроена армия — и особенно военная медицина — знаю всё-таки я, а не они.
И тут я вдруг отчётливо понял: их представление о военной медицине строится на очень простых, почти бытовых образах. Для них военный госпиталь — это просто больница, где лечат военных. А сами военные — это в первую очередь штурмовики, а все остальные будто где-то на фоне, «рядом». Особенно это касается военных врачей.
По такой логике выходит, что ребята из ПВО, бойцы ВМФ, военные лётчики, связисты и другие — если они не участвуют в штурмах — тоже вроде как и не совсем «настоящие» военные. И, наверное, многие так всё упрощают. А на самом деле всё гораздо сложнее.
Армия — это огромный механизм, в нём много составляющих, и каждая из них критически важна для нормальной работы всей системы. Каждую «деталь» можно сравнить с органом в человеческом теле. Да, без каких-то из них какое-то время можно функционировать, но вопрос в том, какой будет эта жизнь — насколько она будет полноценной.
Кадровые военные медики, как и другие профессиональные военные, пришли в армию не по объявлению, а по убеждению — и давно. Они привыкли, что их жизнь строится вокруг приказов. Сказали — перевод на новое место службы. Выполнил! Сказали — убыть в командировку. Выполнил! Сказали — сделать. Сделал! Без вопросов и препирательств.
Когда ты на службе, личной жизни почти нет. Часто исчезает само понятие «я хочу так» или «я не буду». А ведь за этим стоят ещё и семьи, и дети, которым приходится постоянно менять школы, привыкать к новым местам. Это неотъемлемая часть жизни военных — жёсткая, но настоящая.
Если говорить о военных врачах, то их работа — это не только лечение боевой патологии. Это ещё и огромный пласт задач, о которых обычный врач даже не задумывается: вопросы безопасности военной службы, военно-врачебной экспертизы, мобилизационная работа, привлечение в качестве нештатных дознавателей и многое другое.
А ещё это — ежедневные тяжёлые решения. Особенно когда идёт массовый поток раненых. Военный врач вынужден выбирать: кто «перспективный», кого нужно спасать в первую очередь, а кто, к огромному горю, остаётся на носилках — крайне тяжёлый, бесперспективный, тот, кто может забрать все ресурсы и тем самым поставить под угрозу жизни десятков других, которых ещё можно спасти.
Часто ли приходится делать такой выбор гражданским врачам? А ставить диагноз «симулянт» или «аггравант», который для многих становится клеймом трусости (а "за лентой" и куда хуже)?
Военный госпиталь — это не просто больница. Это военная структура со своими порядками, законами и огромной ответственностью. Непонимание этой специфики приводит к неверным выводам, а порой — к печальным последствиям, особенно когда страна воюет.
Об этом хорошо знают те, кто служил и служит. А тем, кто далёк от этой реальности, я искренне желаю никогда не узнавать её на собственном опыте, если у вас иные представления...

Нештатный психотерапевт Тигра: маленький боец, который согревал сердца в самые тяжёлые дни

Об этом не раз писали в книгах о войне: братья наши меньшие — кошки и собаки — становятся настоящей опорой, помогают выстоять там, где слова бессильны. В непростых условиях даже один тёплый комочек рядом способен вернуть ощущение, что ты всё ещё человек, а не просто звено в цепи приказов.
В 2022 году я был прикомандирован в один из медицинских батальонов в качестве ЛОР‑врача. Мы развернулись в приграничной области, недалеко от зоны боевых действий, — работали как госпиталь для легкораненых. Рутина, напряжение, постоянная готовность к худшему… И вдруг в эту суровую реальность ворвался маленький пушистый вихрь.
Однажды местные жители подбросили в приёмное отделение чёрного пушистого котёнка. Женщины из батальона тут же взяли его под крыло: подкармливали, придумывали кличку… Я уже и не вспомню, как его назвали сначала. Но мы, офицеры‑медики, быстро окрестили его Тигрой — за неукротимый характер и бешеный запас энергии. Казалось, он не просто жил рядом, а по-своему включился в работу.
Тигра стал нашим нештатным психотерапевтом и даже физиотерапевтом для раненых, он давал ту терапию, которую не пропишешь в рецепте. Котёнок справлялся с обязанностями на твёрдую «пятёрку»: работал без учёта служебного времени, без выходных. И каждый вечер заходил в нашу палатку и укладывался в ногах у кого‑нибудь из врачей. Его тихое мурлыканье было лучше любого снотворного.
А потом пришёл приказ: сворачиваться и убывать в зону СВО. На базе нашего медбатальона разворачивали многопрофильный хирургический госпиталь — он должен был первым принимать раненых с передовой. Нам выдали оружие, бронежилеты, каски, провели инструктаж по взаимодействию с местным населением… Скажу честно: мне, врачу, всё это «вооружение для самозащиты» было невыносимо чуждо. Я привык спасать, а не готовиться к обороне.
Тигра сразу почувствовал перемены. Он начал жалобно мяукать, будто понимал, что что‑то меняется, и боялся, что его оставят. Мы не могли его бросить. Вопрос, в каком пазике поедет наш маленький боец, решился быстро: травматолог с позывным «Байкал» твёрдо сказал: «Мужики должны держаться вместе». Так Тигра поехал с врачами (офицерами), а не с медсестрами.
Всю дорогу он лежал у меня на коленях. Ещё до пересечения границы в салоне как‑то сами собой рождались шутки, появлялись улыбки — но за ними чувствовалось нервное напряжение, которое не спрячешь. Тигра просто молча смотрел на всех нас. А когда пересекли границу и поехали мимо разбитой техники и разрушенных домов, смех стих. В салоне стало тихо. Только иногда раздавалось тихое мяуканье.
На новом месте мы сразу начали разворачиваться и готовиться к приёму раненых. И тут выяснилось, что Тигре не повезло с соседкой (местной санитаркой отделения): одной местной даме он категорически не понравился. Как‑то мы в шутку надели на него десантную майку — и это только подлило масла в огонь. Дама мрачно заметила, что неплохо бы его «десантировать» с десятого этажа.
Прошло два дня, и началась настоящая работа. В редкие минуты затишья, когда не было потока раненых, Тигра снова становился тем самым маленьким успокоительным: ложился рядом с врачом, прижимался, мурлыкал. В этом было что‑то до боли домашнее, такое, что на секунду заставляло забыть, где ты находишься. Это ощущение «нормальной жизни» дарил нам этот крошечный зверёк.
А потом Тигра пропал. Местные шептались, что та самая дама забрала его в мешке. Когда мы осторожно спросили её, не видела ли она котёнка, она ответила с холодной ухмылкой: «К счастью, нет! Вы тоже его не увидите!»
До сих пор сжимается сердце, когда вспоминаю его. Эх, хороший был боец. Маленький, но настоящий друг!

Идеи, опередившие время: как советский военный ЛОР‑врач предвосхитил американскую систему учёта боевых травм XXI века

Изучая иностранную литературу, я наткнулся на американское руководство по лечению боевой травмы — Combat Casualty Care: Lessons Learned from OEF and OIF (2012 год). Из него я узнал, что в 2004 году в армии США создали электронную базу «Объединённый реестр боевых травм» (JTTR). В неё вносят и проверяют данные из медицинских карт, назначений, сведений об этапах эвакуации и других документов. Главная задача анализа этой информации — следить за тем, как работают медицинские учреждения, и контролировать медицинскую эвакуацию авиационным транспортом. При этом на каждом уровне оказания помощи велись специализированные карты — так система становилась прозрачной и управляемой.
Особенно интересно, что похожие идеи ещё в 1941 году предложил военный оториноларинголог, генерал‑майор медицинской службы Роман Андреевич Засосов. Он разработал инструкцию для каждого этапа эвакуации раненых с ЛОР‑травмами. А в 1943 году выпустил пособие по боевой травме ЛОР‑органов: в нём были не только карты для всех этапов эвакуации, но и отдельные формы для ранений носа, уха и шеи.
Уже тогда, в 1940‑х, этот выдающийся учёный и организатор ЛОР‑службы ВМФ преследовал ту же цель, что и американские военные врачи десятилетия спустя: систематизировать помощь, выявлять ошибки и находить решения. Поражает, насколько опережал своё время этот подход — и насколько продуманными были пути решения.
К сожалению, в нашей стране идеи Засосова не получили должного продолжения и развития. При этом они оказались востребованы за рубежом: именно такие принципы легли в основу американской системы учёта и анализа боевых травм в 2004 году. А ведь пособие Романа Андреевича до сих пор актуально — его можно смело использовать как руководство для экстренной помощи при ранениях головы.
Важно и то, что Засосов смотрел на проблему шире, чем просто как ЛОР‑врач: он рассматривал оказание помощи в мультидисциплинарном аспекте — в связке с нейрохирургами, челюстно‑лицевыми и пластическими хирургами. Это по‑настоящему дальновидный, системный взгляд, который и сегодня должен быть ориентиром для организации военной медицины. Читая о таких людях, невольно задумываешься: сколько ценных решений могло бы работать на благо врачей и пациентов, если бы мы бережнее хранили и развивали своё научное наследие.

Невидимый фронт слуха: флот, блокада Ленинграда и наука в 1941–1942 годах
В продолжение предыдущего поста.

В годы Великой Отечественной войны судьба слуховой функции у бойцов на флоте оказалась в надёжных руках. Главный оториноларинголог Военно‑Морского флота СССР, начальник кафедры ЛОР‑болезней Военно‑морской медицинской академии (ВММА), профессор, генерал‑майор медицинской службы Роман Андреевич Засосов вместе с сотрудниками в конце лета 1941 года сумел организовать в Ленинграде «электроакустическую лабораторию». Случай по-настоящему уникальный: подразделение не прекратило работу даже в тяжелейших условиях блокады. Полученные данные оказались востребованы не только в медицине — они нашли применение в организации противовоздушной обороны блокадного Ленинграда.
После эвакуации ВММА в Киров в 1942 году по указанию Р. А. Засосова на Северный флот был направлен полковник медицинской службы Василий Иванович Курпатов. В реальных боевых условиях — на кораблях и в береговых частях ВМФ — удалось разработать методики шумопеленгования, сформулировать принципы работы радистов и гидроакустиков, а также детально описать, какие особенности слуховой функции критически важны для этих специалистов.
Тем временем в Кирове летом 1942 года вновь заработала электроакустическая лаборатория. Она не просто продолжила исследования: подразделение принимало заказы от штаба ВМФ СССР, разрабатывая инструкции, положения и указания по тестированию и тренировке тех, кто ориентирует корабль по звуку. Параллельно учёные углублённо изучали накопленный военный материал — в том числе изменения слуховой функции при ЛОР‑травмах. Это была системная работа, где каждое наблюдение могло спасти жизни и повысить боеспособность флота.
Почему в те годы удалось реализовать столь трудоёмкое, рискованное и дорогостоящее начинание? Сошлось сразу несколько факторов. Во главе оториноларингологической службы ВМФ стоял амбициозный и талантливый организатор и учёный — Р. А. Засосов. Не менее сильную поддержку обеспечивал генерал‑майор медицинской службы Ф. Ф. Андреев, возглавлявший медико‑санитарное управление ВМФ. Были и люди, готовые вести исследования в самых суровых условиях — от блокадного Ленинграда до боевых позиций Северного флота. Наконец, Военно‑Морской флот СССР возглавлял легендарный адмирал Н. Г. Кузнецов — командующий, который умел мыслить масштабно и понимал, что эффективность службы складывается из множества, на первый взгляд, узких деталей, в том числе и из состояния слуха военнослужащих.
Сегодня невольно задаёшься вопросом: что мешает делать подобные вещи сейчас? Когда на счету каждая жизнь, а условия службы не становятся проще, опыт тех лет звучит не как страница истории, а как прямой призыв к действию.

Военные аудиологи (сурдологи): почему их присутствие в армии — не роскошь, а необходимость
(снимок из личного архива, проверка слуха в зоне СВО)

В зоне боевых действий поражение органа слуха — одна из самых распространённых сопутствующих травм при минно‑взрывных ранениях. С этими проблемами в армии традиционно работают оториноларингологи. Однако, на мой взгляд, вопросы повреждения внутреннего уха требуют более узкой специализации: здесь на первый план должны выходить врачи‑сурдологи — терапевтическое, но при этом максимально узкое направление в оториноларингологии. Именно эти специалисты владеют тонкими методиками диагностики: они способны выявить даже минимальные нарушения слуха и детально оценить характер поражения.
Исторический опыт подтверждает важность такого подхода. Ещё в 1920–1940‑х годах выдающиеся военные оториноларингологи — В. И. Воячек, Р. А. Засосов и В. Ф. Ундриц — в своих экспериментальных исследованиях показали, сколько нюансов таит в себе боевая травма органа слуха. Их работы до сих пор служат опорой для понимания механизмов акустических повреждений и поиска оптимальных решений.
Но достаточно ли сегодня имеющихся ресурсов? И нужны ли в армейской медицине отдельные штатные специалисты‑сурдологи?
Ответ на этот вопрос можно найти в опыте американской армии времён Вьетнамской войны. После инцидента в Тонкинском заливе и принятия Конгрессом резолюции о вводе наземных сил в 1964 году США оказались втянуты в один из самых тяжёлых для себя военных конфликтов. Уже спустя полгода медицинская служба докладывала о резком росте числа проблем со слухом у военнослужащих: постоянный шум взрывов, выстрелов и техники стремительно разрушал слуховой аппарат солдат.
Реакция была оперативной. В 1965–1967 годах в армейские штаты ввели первых военных аудиологов — всего шесть специалистов. К 1970 году количество штатных должностей армейских аудиологов увеличили ещё на 25. Эта мера дала ощутимый результат: уровень потери слуха среди военнослужащих со временем заметно снизился. Усилия специалистов по профилактике, ранней диагностике и реабилитации оказались крайне эффективными. С тех пор в американской армии вопрос «нужны ли военные аудиологи?» даже не поднимается: их роль признана и закреплена на системном уровне*.
А что у нас? С 24 февраля 2022 года идёт Специальная военная операция. Сколько за это время было введено штатных должностей военных аудиологов в медицинской службе? Сколько случаев поражения слуха остались недиагностированными вовремя — и сколько бойцов, которых можно было бы сохранить в строю, оказались списаны из‑за упущенного времени? Как выросла нагрузка на гражданских сурдологов, и почему эта нагрузка ложится именно на них?
Эти вопросы до сих пор остаются без чётких ответов. Между тем цена промедления измеряется не только цифрами статистики, но и судьбами людей — тех, кто служит «на земле» и ежедневно сталкивается с разрушительной силой шума войны.

*Макилвейн Д. С., Гейтс К., Силиакс Д. Наследие армейской аудиологии и перспективы: армейская программа по восстановлению слуха. Am J Public Health. 2008 Dec;98(12):2167–72. doi: 10.2105/AJPH.2007.128504. PMID: 18923117; PMCID: PMC2636536.