Русский Ларь

«Повесть о преподобном Сергии Радонежском»

Автор Леонид Нечаев

Произведение рассказывает о жизни преподобного Сергия в XIV веке — в эпоху, когда Русь страдала от иноземного владычества и междоусобных распрей удельных князей. Автор показывает, как святой, пешком исходив Русскую землю, примирял враждующих, а своим нравственным влиянием и молитвой воодушевлял соотечественников на защиту Родины и Святой Церкви. 
👇

Она падала медленно, величественно, как подбитый дирижабль. Прямо на бархатную пелену, покрывавшую аналой.

Отец Василий совершил подвиг Геракла. Он совершил прыжок, которому позавидовал бы вратарь сборной. В падении он успел схватить свечу за самый верх, но бархатная пелена, увлекаемая тяжестью воска, поехала вслед за ней.

Раздался треск. Аналой перевернулся. Праздничная икона в тяжелом окладе сползла на пол, но чудом встала на ребро. Пелена накрыла отца Василия с головой, превратив его в движущийся восковой шатер.

В храме повисла звенящая тишина. Только из-под бархатного шатра доносилось сосредоточенное сопение и скрип воска.

Наконец, из-под ткани показалась красная, потная голова отца Василия. Он сидел на полу, в левой руке намертво зажат огарок гигантской свечи, а правой он пытался нащупать очки.

— Слава Богу, — выдохнул батюшка, глядя на поверженный аналой. — Не разбилась.

И тут он встретился взглядом с бабушкой Агафьей. Она стояла над ним, уперев руки в бока, и сурово качала головой.

— Не так, батюшка, не так! — сказала она громко, на весь храм. — Ты ее, главное, в руках держи! В руках-то она любую благодать держит! А ты ее в железо суешь, в пластмассу… Благодать, она смирения требует, а не порядка в гнездах!

Отец Василий молчал минуту. Смотрел то на перевернутый аналой, то на обломки подсвечника, то на бабушку Агафью. А потом вдруг начал мелко трястись. И через секунду храм огласился таким искренним, раскатистым хохотом протоиерея, что дьякон на клиросе сбился с ноты, а молодые с тонкими свечками перекрестились.

— Воистину, — утирая слезы, сказал отец Василий, поднимаясь с пола и протягивая Агафье свечу. — Держи, раба Божия. Неси домой. Поставь в красный угол, в банку с рисом. И молись. А порядок… что порядок. Главное, чтобы в сердце не было такого нагромождения, как у меня сейчас на солее.

С тех пор свечи в том храме ставят как Бог на душу положит. А отец Василий, проходя мимо свечного ящика, только вздыхает, но молчит. И если видит, что кто-то ставит тонкую свечу в гнездо для толстой, подходит тихонько, достает из кармана перочинный ножик и начинает аккуратно расширять гнездо. Молча. С молитвой мытаря.

«Благодать не по ГОСТу»

В одном уездном городе служил протоиерей отец Василий. Батюшка был правильный, служил без сокращений, каноны читал нараспев, а на исповеди мог так припечатать словом, что кающийся забывал, зачем пришел, и начинал каяться в том, что забыл дома выключить утюг.

И была у отца Василия одна великая страсть, одна сердечная язва — любил он порядок. Не просто любил, а почитал его за восьмую добродетель. Чтобы в алтаре подсвечники сияли, как нимб у Иоанна Златоуста, чтобы хористы на клиросе стояли по росту, а не по музыкальному слуху, и чтобы прихожане на запивке после Причастия брали только один кусочек просфоры.

— Два кусочка, — басил отец Василий, глядя поверх очков на раба Божьего Николая, — это, брат, уже чревоугодие. А три — это уже раскол и сепаратизм. Бери один и отойди, не создавай затор в Теле Христовом!

Николай вздыхал, брал один микроскопический кусочек и отходил, чувствуя, что благодать от него как-то отдалилась.

Но пуще всего отец Василий любил порядок в свечном ящике. Свечи у него стояли по калибру, как на параде: слева — тоненькие, для домашней молитвы; посередине — средние, за упокой; справа — толстые, венчальные и на соборование. И горе было той бабушке, которая пыталась поставить тонкую свечку в гнездо для толстой.

— Марья Петровна! — гремел отец Василий из окошка. — Вы своим самоуправством литургическое благолепие нарушаете! Это гнездо для свечи в палец толщиной! А ваша — в полпальца! У вас что, глазомер не освящен? Идите, я вам сам выдам, куда положено.

И вот однажды, на Крестопоклонную неделю, случилась беда. Служил отец Василий полиелей. Вышел с кадилом, покадил иконы, покадил клирос, покадил народ. Идет по солее, а навстречу ему, спотыкаясь о ковер, семенит бабушка Агафья. В руках — свеча. Огромная, как огарок от маяка, килограмм на пять воска.

Бабушка Агафья была глуховата и подслеповата, но имела несокрушимую веру и такую же несокрушимую прижимистость. Свечу эту она купила по дешевке у заезжего коробейника, который продавал их под видом «освященных артосом».

— Батюшка! — запыхтела Агафья, хватая отца Василия за фелонь. — Поставь за здравие!

И сует ему в руку этот восковой монолит.

Отец Василий, человек строгий, но жалостливый, не смог вырвать руку. Стоит посреди храма, держит свечу, как копье, а бабушка ждет. Куда ее? В центральное паникадило?

Огляделся батюшка. Ага, есть свободное гнездо! Самое большое, справа, для венчальных свечей. Только там уже стоят две тоненькие свечечки, которые зажгла молодая пара «на удачу» перед подачей заявления в ЗАГС.

— Господи, благослови, — прошептал отец Василий, прицелился и начал втискивать свой восковой таран в гнездо.

Свеча вошла плотно, как пробка в бутылку. Но гнездо было рассчитано максимум на две средние. А тут — одна гигантская. Пластиковый подсвечник тихо хрустнул.

Батюшка нажал сильнее. Подсвечник издал звук лопнувшей струны и развалился на две половины. Свеча, обретя свободу, с ускорением свободного падения рухнула на мраморный пол.

Но отец Василий был начеку. Он, как вратарь, бросился за свечой, прижал ее к груди и, не давая воску остыть и прилипнуть к облачению, ринулся к другому свободному месту.

По храму пошел легкий запах гари — от трения воска о воздух. Батюшка, пыхтя, как паровоз, лавировал между старушками. Он напоминал матроса, спасающего ядерную боеголовку во время шторма.

— Батюшка, а вы крестный ход не с того угла начали! — крикнула ему баба Клава.

— Молись, Клавдия! — прохрипел отец Василий, перепрыгивая через вытянутые ноги дьякона. — Иду на рекорд!

Он увидел последний свободный подсвечник — маленький, медный, на одну тонкую свечечку, стоял на аналое перед праздничной иконой.

— Вмещу! — решил отец Василий. — По вере вашей да будет вам.

Он приставил гигантскую свечу к медному гнездышку. Свеча стояла неустойчиво, как Пизанская башня. Батюшка отпустил руки, чтобы перекреститься.

В этот момент хор грянул «Слава Тебе, показавшему нам свет!». От вибрации пола свеча качнулась.

В воронке от тяжелого снаряда, на дне, где пахло сырой глиной и сгоревшим металлом, сидели двое. Сверху шел дождь из грязи, а горизонт вспыхивал желтым.

Рядовой Илья, совсем еще мальчишка, вжимался в холодную стенку. Его била дрожь.
— Где же Он? — шептал Илья, глядя в низкое, черное небо. — Если Он есть, почему мы здесь? Почему земля жрет нас заживо? Я молился вчера, когда ранило Ваську. Я просил чуда. Где чудо?

Напротив него, прислонившись спиной к вывороченному корню, сидел старшина Еремей. Ему было за сорок, и на войне он давно разменял свой страх на глухую, тяжелую усталость. Он не молился. Он просто сидел, слушая, как с края воронки с шуршанием осыпается земля.

— Чудо — это не когда пуля мимо летит, — вдруг сказал Еремей, не открывая глаз. — Чудо — это когда ты ее слышишь.
— Как это? — не понял Илья.
— А вот так. — Старшина открыл глаза, они были ясные, цвета мокрого пепла. — Слышишь, как свистит? Тонко, над самой каской. Это значит, что Господь тебя прямо сейчас видит. Помнит. И дает тебе еще одну минуту.

Илья прислушался. Вокруг рвалось и выло, но сквозь этот ад действительно пробивался тонкий, комариный свист.

— Это просто физика, — буркнул он. — Скорость звука, баллистика...
— Физика — это когда снаряд в блин тебя раскатал, — спокойно ответил Еремей. — А свист — это разговор. Он тебе говорит: «Я здесь». Не в золотых куполах, не в книжках с золотыми обрезами. Я здесь, в этой ледяной воде, которая тебе в сапоги набралась. Я — этот корень, за который ты сейчас схватишься, если нас засыплет. Я — тот хлеб, который старшина на три дня делит. Вера, сынок, это не когда ты просишь у неба спасения. Вера — это когда ты сам становишься этим спасением для другого.

Еремей достал из-за пазухи тряпицу, развернул ее. Там лежала половина сухаря. Он отломил крошечный кусочек, положил в рот, а остальное протянул Илье.

— Бери. Мне еще сутки держаться, а тебе до рассвета.
— Но как же вы...
— Бери, сказано. Мое чудо на сегодня — это то, что у меня есть чем с тобой поделиться.

Илья взял сухарь. Руки его перестали дрожать. Он не почувствовал вкуса черствого хлеба, но почувствовал, как ледяной страх в животе отступает, уступая место чему-то горячему и твердому.

В этот миг прямо в край воронки ударил снаряд. Грязь, камни и пламя взвились вверх. Когда Илья проморгался от пыли, старшины рядом не было. На его месте зияла рваная черная дыра, от которой тянуло кислым запахом взрывчатки.

Илья сидел, сжимая в кулаке оставшийся кусок сухаря. Он посмотрел на свои руки — они были целы. Посмотрел на небо — оно было таким же черным и равнодушным.

Он больше не спрашивал, где Бог. Он понял, что Тот только что забрал старшину Еремея, но оставил Илье его сухарь, его тепло и еще одну минуту тонкого свиста над самой каской. И теперь Илья сам должен был стать для кого-то этим свистом, этим корнем и этим хлебом.

Маленькому человеку нужно уметь говорить «Здравствуйте!», уносить в раковину чистую тарелку, благодарно доедать все, что на нее положено, не перебирать пищей. Заправлять свою постель, простирывать свои мелкие вещи, например, трусики-носочки. Это набор простых вещей, которые на сегодняшний день становятся огромным дефицитом. Нужно обратить внимание каждого родителя: научить детей элементарному. Потому что все самые прекрасные педагогические теории хороши, конечно, но они не работают в среде лентяев и негодяев.

💭 Протоиерей Андрей Ткачев

Человек хочет одно, а сам делает совсем другое, не то, что хочет. Ум его хочет одно, а чувства требуют другого. И видит человек, и чувствует болезненно, что это все не то, понимает он, что нехорошо у него получается, не так, как надо, даже приходит в уныние, видя, что не преуспевает он в борьбе со страстями, что не налаживается его духовная жизнь. Но нет, не нужно унывать, надо терпеть. (преп. Никон)