Русский Ларь

«Повесть о преподобном Сергии Радонежском»

Автор Леонид Нечаев

Произведение рассказывает о жизни преподобного Сергия в XIV веке — в эпоху, когда Русь страдала от иноземного владычества и междоусобных распрей удельных князей. Автор показывает, как святой, пешком исходив Русскую землю, примирял враждующих, а своим нравственным влиянием и молитвой воодушевлял соотечественников на защиту Родины и Святой Церкви. 
👇

Она падала медленно, величественно, как подбитый дирижабль. Прямо на бархатную пелену, покрывавшую аналой.

Отец Василий совершил подвиг Геракла. Он совершил прыжок, которому позавидовал бы вратарь сборной. В падении он успел схватить свечу за самый верх, но бархатная пелена, увлекаемая тяжестью воска, поехала вслед за ней.

Раздался треск. Аналой перевернулся. Праздничная икона в тяжелом окладе сползла на пол, но чудом встала на ребро. Пелена накрыла отца Василия с головой, превратив его в движущийся восковой шатер.

В храме повисла звенящая тишина. Только из-под бархатного шатра доносилось сосредоточенное сопение и скрип воска.

Наконец, из-под ткани показалась красная, потная голова отца Василия. Он сидел на полу, в левой руке намертво зажат огарок гигантской свечи, а правой он пытался нащупать очки.

— Слава Богу, — выдохнул батюшка, глядя на поверженный аналой. — Не разбилась.

И тут он встретился взглядом с бабушкой Агафьей. Она стояла над ним, уперев руки в бока, и сурово качала головой.

— Не так, батюшка, не так! — сказала она громко, на весь храм. — Ты ее, главное, в руках держи! В руках-то она любую благодать держит! А ты ее в железо суешь, в пластмассу… Благодать, она смирения требует, а не порядка в гнездах!

Отец Василий молчал минуту. Смотрел то на перевернутый аналой, то на обломки подсвечника, то на бабушку Агафью. А потом вдруг начал мелко трястись. И через секунду храм огласился таким искренним, раскатистым хохотом протоиерея, что дьякон на клиросе сбился с ноты, а молодые с тонкими свечками перекрестились.

— Воистину, — утирая слезы, сказал отец Василий, поднимаясь с пола и протягивая Агафье свечу. — Держи, раба Божия. Неси домой. Поставь в красный угол, в банку с рисом. И молись. А порядок… что порядок. Главное, чтобы в сердце не было такого нагромождения, как у меня сейчас на солее.

С тех пор свечи в том храме ставят как Бог на душу положит. А отец Василий, проходя мимо свечного ящика, только вздыхает, но молчит. И если видит, что кто-то ставит тонкую свечу в гнездо для толстой, подходит тихонько, достает из кармана перочинный ножик и начинает аккуратно расширять гнездо. Молча. С молитвой мытаря.

«Благодать не по ГОСТу»

В одном уездном городе служил протоиерей отец Василий. Батюшка был правильный, служил без сокращений, каноны читал нараспев, а на исповеди мог так припечатать словом, что кающийся забывал, зачем пришел, и начинал каяться в том, что забыл дома выключить утюг.

И была у отца Василия одна великая страсть, одна сердечная язва — любил он порядок. Не просто любил, а почитал его за восьмую добродетель. Чтобы в алтаре подсвечники сияли, как нимб у Иоанна Златоуста, чтобы хористы на клиросе стояли по росту, а не по музыкальному слуху, и чтобы прихожане на запивке после Причастия брали только один кусочек просфоры.

— Два кусочка, — басил отец Василий, глядя поверх очков на раба Божьего Николая, — это, брат, уже чревоугодие. А три — это уже раскол и сепаратизм. Бери один и отойди, не создавай затор в Теле Христовом!

Николай вздыхал, брал один микроскопический кусочек и отходил, чувствуя, что благодать от него как-то отдалилась.

Но пуще всего отец Василий любил порядок в свечном ящике. Свечи у него стояли по калибру, как на параде: слева — тоненькие, для домашней молитвы; посередине — средние, за упокой; справа — толстые, венчальные и на соборование. И горе было той бабушке, которая пыталась поставить тонкую свечку в гнездо для толстой.

— Марья Петровна! — гремел отец Василий из окошка. — Вы своим самоуправством литургическое благолепие нарушаете! Это гнездо для свечи в палец толщиной! А ваша — в полпальца! У вас что, глазомер не освящен? Идите, я вам сам выдам, куда положено.

И вот однажды, на Крестопоклонную неделю, случилась беда. Служил отец Василий полиелей. Вышел с кадилом, покадил иконы, покадил клирос, покадил народ. Идет по солее, а навстречу ему, спотыкаясь о ковер, семенит бабушка Агафья. В руках — свеча. Огромная, как огарок от маяка, килограмм на пять воска.

Бабушка Агафья была глуховата и подслеповата, но имела несокрушимую веру и такую же несокрушимую прижимистость. Свечу эту она купила по дешевке у заезжего коробейника, который продавал их под видом «освященных артосом».

— Батюшка! — запыхтела Агафья, хватая отца Василия за фелонь. — Поставь за здравие!

И сует ему в руку этот восковой монолит.

Отец Василий, человек строгий, но жалостливый, не смог вырвать руку. Стоит посреди храма, держит свечу, как копье, а бабушка ждет. Куда ее? В центральное паникадило?

Огляделся батюшка. Ага, есть свободное гнездо! Самое большое, справа, для венчальных свечей. Только там уже стоят две тоненькие свечечки, которые зажгла молодая пара «на удачу» перед подачей заявления в ЗАГС.

— Господи, благослови, — прошептал отец Василий, прицелился и начал втискивать свой восковой таран в гнездо.

Свеча вошла плотно, как пробка в бутылку. Но гнездо было рассчитано максимум на две средние. А тут — одна гигантская. Пластиковый подсвечник тихо хрустнул.

Батюшка нажал сильнее. Подсвечник издал звук лопнувшей струны и развалился на две половины. Свеча, обретя свободу, с ускорением свободного падения рухнула на мраморный пол.

Но отец Василий был начеку. Он, как вратарь, бросился за свечой, прижал ее к груди и, не давая воску остыть и прилипнуть к облачению, ринулся к другому свободному месту.

По храму пошел легкий запах гари — от трения воска о воздух. Батюшка, пыхтя, как паровоз, лавировал между старушками. Он напоминал матроса, спасающего ядерную боеголовку во время шторма.

— Батюшка, а вы крестный ход не с того угла начали! — крикнула ему баба Клава.

— Молись, Клавдия! — прохрипел отец Василий, перепрыгивая через вытянутые ноги дьякона. — Иду на рекорд!

Он увидел последний свободный подсвечник — маленький, медный, на одну тонкую свечечку, стоял на аналое перед праздничной иконой.

— Вмещу! — решил отец Василий. — По вере вашей да будет вам.

Он приставил гигантскую свечу к медному гнездышку. Свеча стояла неустойчиво, как Пизанская башня. Батюшка отпустил руки, чтобы перекреститься.

В этот момент хор грянул «Слава Тебе, показавшему нам свет!». От вибрации пола свеча качнулась.

В воронке от тяжелого снаряда, на дне, где пахло сырой глиной и сгоревшим металлом, сидели двое. Сверху шел дождь из грязи, а горизонт вспыхивал желтым.

Рядовой Илья, совсем еще мальчишка, вжимался в холодную стенку. Его била дрожь.
— Где же Он? — шептал Илья, глядя в низкое, черное небо. — Если Он есть, почему мы здесь? Почему земля жрет нас заживо? Я молился вчера, когда ранило Ваську. Я просил чуда. Где чудо?

Напротив него, прислонившись спиной к вывороченному корню, сидел старшина Еремей. Ему было за сорок, и на войне он давно разменял свой страх на глухую, тяжелую усталость. Он не молился. Он просто сидел, слушая, как с края воронки с шуршанием осыпается земля.

— Чудо — это не когда пуля мимо летит, — вдруг сказал Еремей, не открывая глаз. — Чудо — это когда ты ее слышишь.
— Как это? — не понял Илья.
— А вот так. — Старшина открыл глаза, они были ясные, цвета мокрого пепла. — Слышишь, как свистит? Тонко, над самой каской. Это значит, что Господь тебя прямо сейчас видит. Помнит. И дает тебе еще одну минуту.

Илья прислушался. Вокруг рвалось и выло, но сквозь этот ад действительно пробивался тонкий, комариный свист.

— Это просто физика, — буркнул он. — Скорость звука, баллистика...
— Физика — это когда снаряд в блин тебя раскатал, — спокойно ответил Еремей. — А свист — это разговор. Он тебе говорит: «Я здесь». Не в золотых куполах, не в книжках с золотыми обрезами. Я здесь, в этой ледяной воде, которая тебе в сапоги набралась. Я — этот корень, за который ты сейчас схватишься, если нас засыплет. Я — тот хлеб, который старшина на три дня делит. Вера, сынок, это не когда ты просишь у неба спасения. Вера — это когда ты сам становишься этим спасением для другого.

Еремей достал из-за пазухи тряпицу, развернул ее. Там лежала половина сухаря. Он отломил крошечный кусочек, положил в рот, а остальное протянул Илье.

— Бери. Мне еще сутки держаться, а тебе до рассвета.
— Но как же вы...
— Бери, сказано. Мое чудо на сегодня — это то, что у меня есть чем с тобой поделиться.

Илья взял сухарь. Руки его перестали дрожать. Он не почувствовал вкуса черствого хлеба, но почувствовал, как ледяной страх в животе отступает, уступая место чему-то горячему и твердому.

В этот миг прямо в край воронки ударил снаряд. Грязь, камни и пламя взвились вверх. Когда Илья проморгался от пыли, старшины рядом не было. На его месте зияла рваная черная дыра, от которой тянуло кислым запахом взрывчатки.

Илья сидел, сжимая в кулаке оставшийся кусок сухаря. Он посмотрел на свои руки — они были целы. Посмотрел на небо — оно было таким же черным и равнодушным.

Он больше не спрашивал, где Бог. Он понял, что Тот только что забрал старшину Еремея, но оставил Илье его сухарь, его тепло и еще одну минуту тонкого свиста над самой каской. И теперь Илья сам должен был стать для кого-то этим свистом, этим корнем и этим хлебом.

Маленькому человеку нужно уметь говорить «Здравствуйте!», уносить в раковину чистую тарелку, благодарно доедать все, что на нее положено, не перебирать пищей. Заправлять свою постель, простирывать свои мелкие вещи, например, трусики-носочки. Это набор простых вещей, которые на сегодняшний день становятся огромным дефицитом. Нужно обратить внимание каждого родителя: научить детей элементарному. Потому что все самые прекрасные педагогические теории хороши, конечно, но они не работают в среде лентяев и негодяев.

💭 Протоиерей Андрей Ткачев

Человек хочет одно, а сам делает совсем другое, не то, что хочет. Ум его хочет одно, а чувства требуют другого. И видит человек, и чувствует болезненно, что это все не то, понимает он, что нехорошо у него получается, не так, как надо, даже приходит в уныние, видя, что не преуспевает он в борьбе со страстями, что не налаживается его духовная жизнь. Но нет, не нужно унывать, надо терпеть. (преп. Никон)

повелел воздвигнуть в Иерусалиме величественный и обширный храм в честь Воскресения Христова, включавший в себя и Гроб Господень, и Голгофу. Храм строился около 10 лет. Святая Елена не дожила до освещения храма; она скончалась в 327 году. Храм был освящен 13 сентября 335 года. На следующий день, 14 сентября, установлено было праздновать Воздвижение Честного и Животворящего Креста.

В этот день вспоминается еще одно событие, связанное с Крестом Господним, – его возвращение из Персии после 14-летнего плена обратно в Иерусалим. В царствование Византийского императора Фоки (602–610) персидский царь Хозрой II в войне против греков разбил греческое войско, разграбил Иерусалим и увез в плен Животворящий Крест Господень и Святого Патриарха Захарию (609–633). Крест пробыл в Персии 14 лет и лишь при императоре Ираклии (610–641), который с помощью Божией победил Хозроя и заключил мир с сыном последнего, Сироесом, христианам была возвращена их святыня – Крест Господень. С великим торжеством Животворящий Крест был принесен в Иерусалим. Император Ираклий в царском венце и порфире понес Крест Христов в храм Воскресения. Рядом с царем шел Патриарх Захария. У ворот, которыми восходили на Голгофу, император внезапно остановился и не мог двинуться дальше. Святой Патриарх объяснил царю, что ему преграждает путь Ангел Господень, ибо Тот, Кто нес на Голгофу Крест для искупления мира от грехов, совершил свой Крестный путь в уничиженном виде. Тогда Ираклий, сняв венец и порфиру, надел простую одежду и беспрепятственно внес Крест Христов в храм.

В слове на Воздвижение Креста святой Андрей Критский (память 4 июля) говорит: «Крест воздвигается, и все верные стекаются, Крест воздвигается, и град торжествует, и народы совершают празднество».

ВОЗДВИЖЕНИЕ ЧЕСТНОГО И ЖИВОТВОРЯЩЕГО КРЕСТА ГОСПОДНЯ

Римские императоры-язычники пытались полностью уничтожить в человечестве воспоминания о священных местах, где пострадал за людей и воскрес Господь наш Иисус Христос. Император Адриан (117–138) приказал засыпать землей Голгофу и Гроб Господень и на искусственном холме поставить капище языческой богини Венеры и статую Юпитера. На это место собирались язычники и совершали идольские жертвоприношения.

Однако через 300 лет Промыслом Божиим великие христианские святыни – Гроб Господень и Животворящий Крест были вновь обретены христианами и открыты для поклонения. Это произошло при равноапостольном императоре Константине Великом (память 21 мая), первом из римских императоров, прекратившем гонения на христиан. Святой равноапостольный Константин Великий (306–337) после победы в 312 году над Максентием, правителем Западной части Римской империи, и над Ликинием, правителем Восточной ее части, в 323 году сделался единодержавным правителем огромной Римской империи. В 313 году он издал так называемый Миланский эдикт, по которому была узаконена христианская религия и гонения на христиан в Западной половине империи прекратились. Правитель Ликиний, хотя и подписал в угоду Константину Миланский эдикт, однако фактически продолжал гонения на христиан. Только после его окончательного поражения и на Восточную часть империи распространился указ 313 года о веротерпимости. Равноапостольный император Константин, содействием Божиим одержавший в трех войнах победу над врагами, видел на небе Божие знамение – Крест с надписью «Сим победиши».

Горячо желая отыскать Крест, на котором был распят Господь наш Иисус Христос, равноапостольный Константин направил в Иерусалим свою мать, благочестивую царицу Елену (память 21 мая), снабдив ее письмом к Патриарху Иерусалимскому Макарию.

Хотя святая царица Елена к этому времени была уже в преклонных годах, она с воодушевлением взялась за исполнение поручения. Языческие капища и идольские статуи, наполнявшие Иерусалим, царица повелела уничтожить. Разыскивая Животворящий Крест, она расспрашивала христиан и иудеев, но долгое время ее поиски оставались безуспешными. Наконец, ей указали на одного старого еврея по имени Иуда, который сообщил, что Крест зарыт там, где стоит капище Венеры. Капище разрушили и, совершив молитву, начали копать землю. Вскоре были обнаружены Гроб Господень и неподалеку от него три креста, дощечка с надписью, сделанной по приказанию Пилата, и четыре гвоздя, пронзившие Тело Господа. Чтобы узнать, на котором из трех крестов был распят Спаситель, Патриарх Макарий поочередно возложил кресты на покойника. Когда был возложен Крест Господень, мертвец ожил. Увидев воскресшего, все убедились, что найден Животворящий Крест. Христиане, в бесчисленном множестве пришедшие поклониться Святому Кресту, просили святителя Макария поднять, воздвигнуть Крест, чтобы все могли, хотя издали, благоговейно созерцать Его. Тогда Патриарх и другие духовные лица начали высоко поднимать Святой Крест, а народ, взывая: «Господи, помилуй», благоговейно поклонялся Честному Древу. Это торжественное событие произошло в 326 году.

При обретении Животворящего Креста совершилось и другое чудо: тяжело больная женщина, при осенении ее Святым Крестом, сразу исцелилась. Старец Иуда и другие иудеи уверовали во Христа и приняли святое Крещение.

Иуда получил имя Кириак и впоследствии был рукоположен во епископа Иерусалимского.

В царствование Юлиана Отступника (361–363) он принял мученическую смерть за Христа (память священномученика Кириака 28 октября). Святая царица Елена ознаменовала места, связанные с земной жизнью Спасителя, основанием более 80 храмов, воздвигнутых в Вифлееме – месте Рождества Христова, на горе Елеонской, откуда Господь вознесся на небо, в Гефсимании, где Спаситель молился перед Своими страданиями и где была погребена Божия Матерь после успения. В Константинополь святая Елена привезла с собой часть Животворящего Древа и гвозди. Равноапостольный император Константин

Мне было лет четырнадцать.
Я ехала в троллейбусе без билета, когда зашли контролеры.
Как честная и правильная девочка, я предсказуемо растерялась и почти готова была расплакаться, когда вдруг незнакомый молодой человек, который, видимо, заметил мою панику, ни слова не говоря, вложил мне в руки талон и вышел.
Двери закрылись.
Я не успела сказать «спасибо».
Я просто пробила талон и вот уже больше пятнадцати лет храню его в школьном блокноте как напоминание о том дне, когда совершенно чужой человек лучше всей классической русской литературы, вместе взятой, показал мне ценность доброты.
С тех пор я встречала много разных людей. Праведников, постящихся и бьющих поклоны, но готовых пхнуть тебя в спину, стоит только замешкаться у стола со свечами.
Грешников, пьющих с утра водку под подъездом ,но заботливо подвязывающих кривые хилые березки во дворе мягкой ветошью, чтобы те лучше росли.
Очень умных людей, попрекающих глупых, но так зло и гадко, что едва сдерживаешься, чтобы не заткнуть им рот рукой и не напомнить, что ум и яд несовместимы, иначе зачем тогда ум, если все равно опускаешься до состояния раздраженного животного.
Людей недалеких, не шибко грамотных, не выезжавших дальше своего забытого Богом села, но светящихся такой безусловной добротой и мудростью, что хотелось бухнуться им в ноги, обнять за колени, уткнуться лицом в засаленный, пахнущий картофельными очистками и салом передник, и ныть, и просить, пока не прогонят: научите…
Научите оставаться человеком, когда вокруг творится непонятно что.
Научите не озлобляться, не искать выгоды, не просчитывать наперед двадцать восемь вариантов развития событий, а любить и принимать.
Не пытаться исправить, улучшить, дополнить и усовершенствовать, а радоваться тому, что есть.
И быть благодарным за то, что есть.

💭 Ольга Примаченко