Жизненные Истории

Попутчица

Посадку уже объявили, и Виктор вышел на перрон. После недельной командировки возвращался домой. Войдя в плацкартный вагон, нашел свое нижнее место. Пока располагался, услышал, как кто-то тяжело дыша, идет по вагону.
Повернулся, — пожилая женщина с сумкой на колесиках, напоминавшей больше рюкзак, в осеннем пальто и цветном платке, стояла напротив, стараясь отдышаться.
«Ну, все, — подумал Виктор, — бабуля, явно, моя соседка, сейчас нижнее место будет клянчить».
— Глянь сюда, сынок, у меня вроде нижнее, — отдышавшись, попросила пассажирка.
Место и, правда, оказалось нижнее. Она начала суетиться, раскладывая вещи. Виктор заметил, что соседке лет семьдесят. «Надо же, — подумал он, — и в таком возрасте ездят, чего дома не сидится».
Женщина, наконец, уселась на свою полку, сложив морщинистые руки на коленях. В вагон проходили пассажиры, но на верхние места их плацкарта никого не было. Виктор уже смирился, что придется ехать с пожилой пассажиркой, с которой и не поговоришь.
Поезд тронулся. Вскоре появилась проводница, — принесла белье. Женщина тут же стала возиться с постельным, аккуратно расстилая и заправляя. Потом снова села и первая заговорила…читать далее..

Жуткое наследство бабушки

Лариса не очень любила бабушку по отцовской линии. Навещала изредка - все дела, хлопоты мешали. А как замуж вышла и переехала в другой город, так связь почти оборвалась. Радовали ее только денежные переводы, которые бабушка регулярно на день рождение присылала. Лариса всегда в ответ писала благодарственную эсэмэску.
И вот пришла тяжелая весть, что бабушка умерла. Ехать на похороны не хотелось, но мама уговорила. Приехала Лариса за день до выноса, пришла в дом. Там все как положено. Люди приходят прощаться, соседки пожилые сидят, о жизни беседуют, зеркала черным занавешены.
В центре комнаты стоял гроб на табуретках, внутри маленькая сухонькая старушка. Лариса не помнила бабушку, а теперь вовсе не узнала. На свою фотографию с перетянутой черной траурной лентой углом, покойница тоже не была похожа.
Постояла Лариса для приличия у гроба с поникшей головой, и на кухню пошла матери помогать.
Там разговорились о жизни.
- Представляешь, отец твой, что учудил? - начала жаловаться мать. - Решил вместе со старушкой, кольцо ее похоронить семейное. Мол, она об этом просила.
Лариса оживилась. Помнила она то золотое колечко с крупным зеленым изумрудом.
- А ты что же?
- Что я? - посетовала мать. - Разве его переубедишь. Уперся рогом. Раз мама попросила, так и будет. Кольцо это ей, видите ли твой дед подарил.
Поболтали еще немного. Лариса в комнату вернулась. Смотрит на бабушку до подбородка укрытую траурным покрывалом, а сама думает о кольце, что на пальце у нее. Вот зачем оно на том свете? А ей в самый раз подошло бы - особенно к сережкам, что муж на восьмое марта подарил.
И настолько себя извела Лариса мыслями о кольце, что к вечеру у нее созрел хитроумный план.
Дождалась она, когда в комнате никого не осталось - посторонние с родственниками по домам разошлись. Мать с отцом в это время на кухне ругались. Подошла Лариса к гробу, откинула покрывало. Вот оно кольцо - бери себе спокойно. Так Лариса и поступила.
Снялось кольцо очень легко. На бабушку старалась не смотреть. Но, когда снова укрывала ее, голова вдруг повернулась набок, словно старушка решила еще раз посмотреть на любимую внучку. Лариса едва сдержала крик.
Трясущимися руками вернула голову в прежнее положение - видимо задела ее, когда покрывало к подбородку старушки натягивала. Убедившись, что все в порядке, Лариса выбежала из комнаты.
На следующий день прошли похороны. Лариса боялась, что обнаружится пропажа кольца, но все обошлось. Побыла она с родителями еще несколько дней и домой собралась. Из экономии купила билет в плацкарт на нижнюю полку.
Не успел поезд тронуться, как достала Лариса кольцо и надела на безымянный палец. Очень оно ей нравилось. Вещь выглядела старинной и жутко дорогой.
К ночи вагон успокоился. Лариса тоже начала устраиваться на ночлег. Заснула сразу - сказалось напряжение прошлых дней. И снилось, что падает она на дно глубокого колодца, кричит и не может проснуться. А со дна колодца кто-то тихим шепотом ее по имени зовет.
Лариса открыла глаза, с облегчением понимая, что она в поезде, и кошмар позади. Вокруг люди похрапывают, ложка в стакане гремит от тряски...
- Лара. Лара, - сквозь привычные звуки, расслышала она шепот из сна. Лариса медленно открыла глаза, привыкая к тусклому желтому освещению вагона.
Над ней склонилась растрепанная бабушка, которая должна сейчас
лежать на кладбище. Бледное лицо искажено яростной гримасой. Но вот глаза черные без зрачков не выражают эмоций. В таком взгляде угадывалась могильная тьма. Тонкие губы старухи исказились в кривой ухмылке.
- Лара!
Завизжала Лариса, попятилась от старухи. А той и след простыл, растаяла, как наваждение. Народ начал просыпаться, удивленно посматривая на нее.
С тех самых пор не знала Лариса покоя. Почти каждую ночь являлась бабушка, тянулась к ней скрюченными руками, звала по имени. Не помогло даже, что избавилась от кольца.

Полина выскочила на крыльцо ресторана в тот момент, когда в банкетном зале всё ещё гремела музыка, а гости продолжали веселиться и танцевать.

Иней укутал ветви деревьев, на фоне тёмного неба кружились крупные снежинки, а разноцветные гирлянды на ёлках вдоль аллеи создавали атмосферу настоящей зимней сказки.
Но внутри у Полины бушевали совсем иные эмоции. Обида, раздражение, злость и острое желание отплатить — так же больно, как только что ранили её.
Она посмотрела на букет в руках и, не раздумывая, бросила его в мусорный контейнер у входа. Затем плотнее запахнула лёгкое пальто и направилась к подъехавшему такси.
В ресторане праздновали свадьбу её подруги Кати и коллеги Никиты — Романа. Они были знакомы всего год, но уже через три месяца он сделал Кате предложение. Родители девушки настояли, чтобы свадьбу отложили до окончания университета и до того момента, когда жених сможет доказать свою состоятельность.
Полина и Никита получили приглашение одними из первых — они были близкими друзьями и жениха, и невесты.
Праздник получился достойный: без банальных развлечений и сбора денег. Были артисты, а ведущий отлично справлялся со своей задачей.
Полина чувствовала себя прекрасно… до того момента, как поймала букет.
Причём она даже не собиралась участвовать. Стояла чуть в стороне от остальных девушек, которые активно боролись за цветы. Но вдруг поняла, что букет летит прямо к ней — и автоматически поймала его.
Зал зааплодировал, а Никита театрально схватился за голову.
Но обидело её вовсе не это.
Когда она шла к своему столу, случайно услышала разговор за дверью.
— Ну что, Никита, держись! — сказал один из парней. — Теперь Полина от тебя не отстанет. Букет поймала — значит, вы следующие.
— Да брось, — усмехнулся Никита. — Как прицепится, так и отстанет. Я жениться в ближайшие пять лет не собираюсь. Меня и так нормально кормят.
— Давай спорим, что через полгода она тебя дожмёт и ты побежишь в ЗАГС? — засмеялся Алексей. — А если нет — найдёт кого получше и уйдёт, оставив тебя с грязной посудой и кучей носков.
— Давай, — оживился Никита. — Мы всего год вместе. Я ещё пару лет могу её завтраками кормить — никуда она не денется. И стирать будет, и готовить.
— Отлично! Проигравший накрывает стол всей нашей компании в этом ресторане! — предложил Алексей.
Никита согласился.
В этот момент Полине хотелось ворваться и устроить скандал. Но она сдержалась — не хотела портить подруге свадьбу.
Она молча забрала пальто, вызвала такси и уехала домой.
Квартира, где они с Никитой прожили почти год, условно называлась домом. Жильё было съёмным, расходы делили пополам — и аренду, и коммунальные. Продукты тоже покупали вместе. Остальное каждый тратил на себя.
Никита пытался переложить весь быт на Полину, но она сразу поставила условие:
— С тебя продукты — с меня уют.
Но это его не устроило, и в итоге он сам начал готовить, убирать и мыть посуду.
Зато перед друзьями он строил из себя крутого парня, будто Полина счастлива обслуживать его.
Вернувшись домой, Полина достала из кладовки два больших чемодана и начала собираться.
К счастью, большая часть её вещей была у родителей, поэтому сборы заняли немного времени.
Осмотрев комнату, она пошла на кухню...читать продолжение

Прости, сынок

Налила я себе чаю крепкого, с чабрецом да с мятой - дух по всей комнатке пошел, летом пахнет, теплом. Пациентов сегодня нет, все по избам сидят, носы греют. Вот и я сижу, гляжу на пустую кушетку, а перед глазами - Надежда наша. И семья её.

Знаете Надю, жену Фёдора-плотника? Ну как не знать. Тихая женщина, незаметная, словно травинка придорожная. Идет по улице - голова опущена, платок на глаза надвинут, шаги неслышные. Двадцать лет они с Фёдором прожили. Дом у них хороший, пятистенок, наличники резные - Фёдор сам резал, узоры мудреные выводил. А счастья в доме не было. Тишина там стояла... страшная, звенящая.

Деток им Бог не дал. Уж как Надя убивалась, как плакала у меня в кабинете, закрыв лицо руками, пахнущими тестом и стиркой.

- Семёновна, - шептала она, - за что мне пустоцветом быть? Вон у Клавки пятый родился, а я…

И по врачам в райцентр ездила, и травки горькие пила, что я ей собирала, и к святым источникам за тридевять земель пешком ходила. Всё без толку.

А Фёдор...

«Теперь она нищая», — хвастался бывший после развода. Через неделю его отец пригласил меня в семейную фирму — без сына

Антон даже не дождался, пока я уберу свидетельство о разводе в сумку. На ступенях загса он остановился возле знакомого, который вышел из припаркованной машины, пожал ему руку и кивнул в мою сторону. Я уже спускалась, когда услышала своё имя.
— Инна? А она теперь где работает? — спросил мужчина.
— Нигде, — ответил Антон с таким довольным видом, будто сообщил о выгодной покупке. — Теперь она нищая. Девять лет жила на всём готовом, а как осталась одна, так и выяснилось, чего стоит.
Оба засмеялись. Я спустилась с последней ступеньки не с той ноги и едва не выронила сумку. Перед загсом гудели машины, водитель такси махал пассажиру. Никому не было дела до того, что за моей спиной подвели итог девяти годам жизни.
Квартиру Антон купил до свадьбы. Я перевезла вещи к сестре Алле, а после раздела наших небольших накоплений у меня осталось достаточно денег на пару месяцев. Но работы не было. В сорок один год нелегко просить младшую сестру освободить место для ещё одного чемодана.
Дома Алла увидела моё лицо, убрала с кухонного стола квитанции и налила чай. Я рассказала ей про ступени загса и про Антонов смех.
— Он ведь знает, сколько ты работала, — сказала сестра. — Зачем ему это?
Я пожала плечами. До этого дня мне казалось, что муж хотя бы понимает, кто держал на плаву заказы в цехе его отца.
В швейную фирму Степана Васильевича я пришла не по родству. Мы с Антоном уже три года были женаты, когда его отец искал человека для приёма заказов. В цехе трудились двадцать два человека, и шили они хорошо, но сроки постоянно путались. Я прежде работала на фабрике и решила попробовать.
Поначалу муж хвалил меня и говорил, что мы вместе поднимаем семейное дело. Но на встречах с заказчиками «мы» постепенно превращалось в «я». Я сводила размеры, составляла расписание и предупреждала о задержках, а Антон приписывал все удачи себе.
Однажды за воскресным обедом он рассказал отцу, что уговорил крупного заказчика принять куртки частями. Я как раз разрезала хлеб и не выдержала:
— Это я вчера с ними разговаривала. Ты же говорил, что частичная поставка позорит фирму.
Антон отложил вилку. За столом сидели только мы трое, но он заговорил тем голосом, которым обычно отчитывал сотрудников при посторонних.
— Ты что, решила счёт мне выставить за каждый звонок? Фирма моей семьи. Тебя туда взяли потому, что я попросил.
Степан Васильевич нахмурился, но вместо того, чтобы остановить сына, предложил поесть, пока горячее. Я промолчала. В дальнейшем муж принимал моё молчание за согласие.
Весной Антон пообещал покупателю большую партию утеплённых курток к пятнице, хотя нужную ткань должны были привезти только в четверг. Я предложила отдать заказ частями. Он разорвал мой расчёт и бросил бумагу в корзину.
— Мне не нужны твои страхи. Я договариваюсь с людьми, а ты ищи способ выполнить.
Я нашла подходящую ткань у другого поставщика, согласовала замену с покупателем, и часть заказа всё-таки сдали позже. Вечером Антон объявил отцу, что спас контракт. Я смотрела на его рубашку, которую утром погладила, и впервые не понимала, зачем продолжаю это терпеть.
Через месяц муж привёл Светлану, знакомую по торговым встречам, и велел передать ей часть моих обязанностей. Девушка старалась, но путала заказы...читать продолжение

Анна приехала в Екатеринбург, чтобы спасти дело своего отца. Но он даже не догадывался, что его родная дочь войдёт в его компанию не как наследница, а как обычная уборщица…

Последние месяцы ресторанная сеть Виктора Соколова, которую он строил двадцать лет, начала стремительно рушиться. Посетители исчезали, прибыль падала, а в интернете появлялись странные обвинения: якобы в его ресторанах грязь и опасная еда.
— Это временные трудности, всё исправится, — повторял отец. Но Анна видела страх в его глазах.
Особенно её тревожило, что все проблемы начались после появления в компании новой невесты отца — Ольги, которая занимала должность финансового директора.
Когда Виктор уехал на несколько дней на переговоры вместе с Ольгой, Анна решила сама узнать правду. Никто в офисе не знал её по фамилии матери, поэтому девушка устроилась туда уборщицей.
Она слушала разговоры сотрудников, видела документы на столах и понимала: бизнес отца кто-то методично уничтожает.
Но когда ей поручили убрать кабинет Ольги, Анна случайно открыла мусорную корзину под её столом…
Среди порванных бумаг лежал конверт с печатью компании конкурента.
Она развернула первый лист и почувствовала, как у неё задрожали руки…

Шесть соток правды. Старый дом, который дед построил в семьдесят втором, когда ещё не было ни забора, ни дороги, ни даже электричества.

Фундамент из шлакоблоков, стены из бруса, крыша, которую перекрывали четыре раза. Дом стоит криво, скрипит на ветру и пахнет сыростью, старой олифой и теми годами, когда люди строили не для красоты, а чтобы было куда привезти ребёнка на лето. Я здесь вырос. Мои дети здесь выросли. Отец мой, Пётр Андреевич, семьдесят два года, до сих пор приезжает в апреле, уезжает в октябре и каждый год делает одно и то же: копает, сажает, поливает, ждёт. А потом собирает урожай — и половина его мёртвая. Пятнадцать лет подряд. Всё, что растёт вдоль правого забора — на границе с участком Зинаиды Константиновны — гибнет. Помидоры чернеют. Огурцы скручиваются. Клубника покрывается белым налётом и рассыпается в руках, как пепел. Смородина, которую мать сажала ещё при жизни, засохла за одно лето. Отец списывал на почву. На тень от забора. На «может, сорт не тот». Но я видел, как он стоит у грядки и смотрит на мёртвые кусты с тем выражением, с которым люди смотрят не на растения — а на несправедливость, которую не могут доказать. Зинаида Константиновна. Шестьдесят лет. Бывшая бухгалтер. Женщина из тех, у кого забор всегда выше, газон всегда зеленее, и голос всегда звучит так, будто она ведёт собрание ТСЖ. У неё был один принцип: соседи существуют для того, чтобы их контролировать. Конфликт начался давно — ещё с моей матери. Из-за дерева, которое «бросало тень на теплицу». Мать отказалась пилить. Зинаида с того дня здоровалась сквозь зубы, а через год дерево засохло само. Совпадение. Потом засохло второе. Потом земля вдоль забора стала странно пахнуть — кисловато, химически, будто кто-то пролил что-то не туда. Отец молчал. Не из слабости. Из усталости. Из той мужской усталости, когда ты семьдесят лет живёшь по правилу «не трогай — не тронут», а потом понимаешь, что тебя трогали все эти годы, просто тихо. В сентябре отец решил выкопать старый куст крыжовника — последний, что ещё держался у забора. Лопата ушла в землю на два штыка — и звякнула обо что-то металлическое. Он присел. Разгрёб руками. И достал из земли предмет, от которого у него побелели губы. Он позвонил мне в семь вечера. Голос был такой, какой я слышал один раз — когда умерла мама. — Приезжай. Прямо сейчас. И возьми с собой Игоря. Игорь — мой друг, агроном, работает в лаборатории при сельхозинституте. Я приехал через полтора часа. Отец сидел на крыльце, не зажигая свет. На ступеньке рядом лежала та самая вещь, завёрнутая в тряпку. Он развернул её и показал.
И тогда я понял, что пятнадцать лет молчания только что закончились.
В тряпке лежала пластиковая канистра — литра на полтора, мятая, пожелтевшая от времени, с почти стёртой этикеткой. Но я успел разглядеть три буквы и череп с костями. Гербицид. Не садовый, не магазинный — промышленный, из тех, которыми когда-то травили поля под совхозную свёклу, а потом запретили во всём Союзе ещё в восемьдесят девятом. Запретили не просто так: эта дрянь не разлагается десятилетиями, уходит в грунтовые воды и убивает всё, до чего дотягивается её корень.
Канистра лежала горлышком вниз. Под ней — характерное чёрное пятно земли, спёкшейся в плотный комок. Кто-то закопал её аккуратно, не на глубину, а как раз так, чтобы каждую весну, когда земля оттаивает и идут дожди, отрава медленно сочилась вдоль забора — на нашу сторону.
Игорь приехал через сорок минут. Молча присел на корточки, посветил фонариком, потом надел перчатки, которые всегда возил в багажнике, и осторожно поднял канистру за горлышко.
— Петр Андреевич, — сказал он негромко, — вы в перчатках копали?
Отец покачал головой...читать продолжение

«Дяденька, вам нужно уходить… Они уже приехали за вами», — мальчик с улицы сорвал важные переговоры и спас бизнесмена. А через месяц тот узнал правду о его судьбе…

Вечером в ресторане «Император» в центре Ярославля должен был решиться вопрос, который мог изменить всю жизнь 52-летнего Михаила Воронова. Перед ним лежали документы на крупную сделку, а за столом сидели люди, которым он доверял больше десяти лет.
Он уже собирался поставить подпись, когда рядом появился худой мальчик лет двенадцати в старой куртке. Его руки дрожали от холода, но взгляд был серьёзным.
— Дяденька… вам нужно срочно уходить. Они пришли за вами… — тихо сказал он.
Михаил сначала хотел прогнать ребёнка, но в этот момент у входа остановились несколько тёмных автомобилей. В зал вошли незнакомые люди, и один из них достал телефон, внимательно оглядывая посетителей.
Мальчик схватил бизнесмена за руку и прошептал:
— Если останетесь здесь — будет поздно.
Через кухню ресторана они выбежали во двор, а спустя минуту возле главного входа уже началась проверка. Михаил понял: ребёнок действительно спас ему жизнь и бизнес.
Но когда он обернулся, мальчика уже не было.
Через месяц Михаил Воронов начал поиски своего маленького спасителя. Он был готов отблагодарить его, дать ему новый дом и помочь семье.
Но первый же найденный адрес заставил его замереть…

Ты здесь приживалка! — сказал муж. Я молча выкинула его вещи с балкона.

Когда мой муж впервые назвал меня приживалкой, я как раз мыла его тарелку. Вторую за вечер, потому что первую он отодвинул со словами «холодное, разогрей нормально».
Мы с Тимуром прожили вместе столько, что я уже путала, при каком президенте расписывались. Дочка Юля успела вырасти, окончить педагогический и уехать в Воронеж за мужем-военным.
Я работала хореографом в ДК «Юбилейный» — вела детские группы, ставила номера на городские праздники, тянула на себе отчетные концерты. Тимур когда-то работал на приборостроительном, но цех закрыли, и с тех пор его главным начальником стал телевизор. Пульт он держал так крепко, что пластик протерся до белого.
Квартиру — двушку на втором этаже в кирпичной пятиэтажке — я купила на бабушкино наследство. Бабушка Рая продала дом в Мичуринске, положила деньги на книжку и завещала мне. Оформила на себя, как положено. Документы лежали в картонной папке за платяным шкафом, между старыми квитанциями и свидетельством о рождении Юли.
Тимур про это, конечно, знал. Вернее, когда-то знал, а потом удобно забыл. Его мать Тамила Ивановна — женщина сбитая, плотная, с тугим пучком на затылке и загорелыми до черноты руками — повторяла ему как молитву: «В браке все общее, сынок». И он поверил, потому что так было проще.
В тот вечер Тимур сидел на кухне в своей кожаной куртке — он носил ее дома, как форму, и не разрешал трогать, хотя кожа давно потрескалась на локтях. На столе стояла банка из-под тушенки, приспособленная под пепельницу.
– Мне нужна вторая комната, – сказал он, не отрывая глаз от телефона. – Под мастерскую.
Я поставила тарелку в сушилку.
– Какую мастерскую?
– Буду чинить технику на продажу. Мужик в интернете показывал, там ничего сложного.
Конечно, ничего сложного. И ничего не будет: ни мастерской, ни починенной техники, ни денег. Я это знала так же точно, как знала расписание своих групп на неделю вперед:
понедельник, малыши; среда, подготовительная; пятница, старшие. А вторая комната была моим кабинетом, где я сидела по вечерам, подбирала музыку, чертила разводки танцев на бумаге.
– Тимур, это мой рабочий кабинет. Я там готовлюсь к занятиям.
– Ты можешь на кухне готовиться. А мне нужно место.
Я промолчала, потому что спорить с Тимуром все равно что объяснять стене, что она стоит не там. Стена не виновата, просто она стена.
Он набрал номер матери при мне, включил громкую связь, нарочно, чтобы я слышала.
– Мам, представляешь, комнату не дает. Я ей говорю: мастерская нужна. А она — «мой кабинет». Какой кабинет, мам? Она танцы в клубе ведет, не министерство.
Тамила Ивановна на том конце вздохнула привычно и веско:
– Ой, сынок, что ты хочешь. Она всегда такая была, за свое держится...читать продолжение

— Леночка… — рыдала мать в трубку, выдергивая Олену прямо с важного совещания. — Маринке опять плохо. Лежит бледная, еле дышит. Те немецкие витамины закончились…

И за коммуналку я еще не заплатила…
И Алена снова отправляла деньги. Раз за разом. Она отказалась от отпуска в Испании, чтобы купить матери новый котел, а сестре — дорогой ортопедический матрас, потому что «от обычного у нее совсем спина отнимается».
Личная жизнь Алены давно трещала по швам. Полгода назад от нее ушел жених Андрей. Перед уходом он сказал фразу, которая тогда показалась ей жестокой:
— Я хочу жениться на тебе, а не на твоей матери и сестре, которая прекрасно научилась изображать больную. Ты для них не дочь и не сестра, Алена. Ты их банковская карта. И пока ты этого не поймешь — у нас нет будущего.
Тогда Алена страшно обиделась на него. Но слова все равно засели где-то глубоко внутри.
Прошло еще два года. Дом Ковальчуков окончательно превратился в болото, которое существовало исключительно благодаря деньгам, регулярно поступавшим из Москвы.
Последняя суббота месяца была традиционным днем приезда Алены. Она выехала затемно, около пяти утра, чтобы не стоять в пробках. Багажник ее кроссовера был забит до отказа: фермерское мясо, дорогие сыры, фрукты, кофе, бытовая химия, лекарства, витамины.
Когда Алена вошла во двор, София Петровна полола клумбу возле дома. Женщина выглядела измученной и постаревшей раньше времени: сутулая, худая, с глубокими морщинами.
Увидев старшую дочь, мать вытерла руки о старенький фартук и устало улыбнулась.
— Приехала, доченька… А мы уже заждались.
Алена крепко обняла мать и почувствовала под ладонями острые ключицы.
— Мам, ну сколько можно? Я же просила тебя не работать на огороде! Я могу нанять людей, чтобы они все перекопали и пропололи! Зачем ты себя так мучаешь?
— Да какая там работа, — отмахнулась мать. — Движение — это здоровье. И экономить нужно.
— Где Марина? — спросила Алена, заранее зная ответ.
Лицо матери тут же стало тревожным.
— У себя лежит… Ночью опять приступ был. Задыхалась, бедная. Я хотела скорую вызвать, а она не разрешила. Плакала только и просила не отходить от нее.
Алена тяжело вздохнула, взяла пакеты и вошла в дом.
В комнате Марины царил полумрак — шторы были плотно закрыты, несмотря на яркое майское солнце за окном. Работал телевизор. Марина лежала на кровати в шелковой пижаме, подаренной Аленой на прошлый Новый год, и листала Instagram на последнем айфоне. Телефон, купленный в кредит матерью, в итоге, конечно же, выплачивала Алена.
— Привет, больная, — сухо сказала она, ставя пакет с лекарствами на тумбочку.
Марина медленно подняла взгляд, отложила телефон и тяжело вдохнула, изображая нехватку воздуха.
— Привет, Лен… Спасибо, что приехала. Мне сегодня совсем плохо…
Алена внимательно посмотрела на сестру. Розовые щеки, ухоженные брови, свежий маникюр — выглядела Марина совсем не как человек, умирающий от неизвестной болезни.
— Для человека, который ночью задыхался, ты выглядишь очень даже бодро, — не удержалась она.
Глаза Марины моментально наполнились слезами.
— Конечно, тебе легко говорить! Ты там в Москве живешь, по ресторанам ходишь, отдыхаешь! А я здесь медленно умираю в четырех стенах! Ты не представляешь, каково мне! Эта боль будто изнутри меня пожирает!
На шум в комнату влетела мать.
— Алена, прекрати сейчас же! Как тебе не стыдно?! Ей нельзя нервничать! — София Петровна бросилась к младшей дочери, начала гладить ее по голове. — Мариночка, не плачь, мама сейчас капли принесет… Алена, иди лучше пакеты разбери и не трогай ее.
За ужином все сидели напряженные. Марина вышла к столу с пледом на плечах и демонстративно ковыряла вилкой рыбу, которую привезла сестра.
— Мам, — начала Олена, наливая чай. — Я нашла хорошую частную клинику в Москве. Очень серьезные специалисты, полная диагностика, лучшие врачи. Я все оплачу. Марина, на следующей неделе поедешь со мной. Надо наконец разобраться, что с тобой происходит...