Жизненные Истории

«Она вызвала духа Андрея, а я остался жив благодаря заклинившей двери бара»

Ухмыльнувшись, она перегнулась ко мне через барную стойку и, обдав перегаром, заявила громким шепотом:
— Я умею вызывать духов.
Такие девчонки пачками приходят в бар по вечерам, особенно в выходные - когда все их более красивые или более удачливые подруги проводят время с женихами, мужьями или любовниками.
Обычно они садятся за стойку, заказывают коктейли и к закрытию надираются так, что мне приходится вызывать им такси и за руку выводить из заведения.
— Да я тоже умею вызывать духов, - натирая бокал, усмехнулся я. - В определенном состоянии.
— Дурак, - хмуро процедила она и откинулась на спинку стула. - Хочешь, я тебе докажу?
Расценив мое молчание как знак согласия, барышня неуклюже сползла со стула и уселась прямо на полу, по-турецки скрестив ноги. Я вышел из-за стойки.
«Черт, хорошо, что посетителей уже нет», - подумал, глядя на эту сумасшедшую.
— У тебя есть кто-то из близких умерших? - спросила девица.
Я отрицательно мотнул головой. Но перед глазами тут же всплыло широкое мальчишечье лицо с россыпью светло-коричневых веснушек и маленьким шрамиком под левой бровью.
— Андрей, - тихо сказал я, будто надеясь, что она не услышит.
Но она услышала. И, удовлетворенно кивнув, закрыла глаза.
Сколько себя помнил, мы всегда дружили с Андрюхой. Вместе ходили в один детский сад, возились в одной песочнице во дворе, затем вместе пошли в школу, сели за одну парту. Когда, играя с пацанами в футбол, все вытягивали спички, делясь на команды, мы тянули одну на двоих - ребята не были против, ведь никто и представить не мог, что мы с Андрюхой будем в разных командах.
Однажды, играя против мальчишек из соседнего двора, я случайно толкнул товарища, а потом еще заехал ему бутсой в глаз. У Андрея было рассечение брови, и с тех пор остался маленький шрам.
Летом, когда нам исполнилось по десять, мой друг уехал к бабушке и там утонул, купаясь в речке. Это я узнал от его мамы, которая пришла к нам и долго плакала, закрывшись на кухне с моими родителями, но так и не смог поверить. Интуитивно я пришел к самому правильному решению: придумал, что Андрюха поехал в деревню, да так и остался там жить.
Конечно, я тосковал по товарищу, но так по крайней мере смог не сойти с ума.
— Ты в порядке? - я присел перед девушкой и легонько толкнул ее. Словно приходя в себя после транса, она с трудом разлепила глаза и непонимающе глянула на меня.
— Так, все, — и я решительно встал. - Давай я вызову тебе такси. Адрес скажешь?
Барышня поднялась и, пошатываясь, направилась к выходу.
- Эй! - уже открыв двери, обернулась она. - Он тоже скучает...
Я вопросительно посмотрел на нее.
— Андрей по тебе скучает, - сказала девчонка и пальцем коснулась левой брови. - И за это он не обижается...
Она ушла. Я выключил вывеску, протер столы и вернулся за стойку домывать бокалы. Руки почему-то мелко дрожали, но я убедил себя, что это просто усталость.
Ближе к двум часам ночи я вдруг услышал какой-то шум на улице и решил выйти посмотреть, что случилось. Но дверь неожиданно оказалась запертой.
— Вот черт, - пробормотал я, снова и снова дергая ручку. - Заклинило ее, что ли?
И в этот момент что-то неуловимо изменилось за моей спиной, будто кто-то едва заметно всколыхнул воздух - особое ощущение, которое испытываешь, когда кто-то неслышно входит в комнату.
Я обернулся. Само собой, тут никого не было. Зеркальный задник бара отразил мое испуганное лицо, и я состроил веселую рожицу. Но на улыбку эта гримаса была мало похожа.
Тем временем крики на улице стали еще громче, а вскоре послышался вой полицейских сирен. Подергав еще немного дверь, я плюнул на эту затею, налил себе немного виски, залпом выпил и лег спать в кабинете директора.

Она подвезла незнакомую старуху по пустой трассе в глушь. А через месяц в её дверь постучали. Это было совсем не то, что она ожидала увидеть...
ㅤㅤㅤ
Саре было двадцать девять, но по утрам, глядя в треснутое зеркало в ванной, она чувствовала себя на все пятьдесят. Усталость залегла глубокими тенями под глазами, а в уголках губ появились морщины — следы постоянной тревоги, а не частых улыбок. Сына Мишу она растила одна, в маленькой квартире на окраине, работая кассиром и едва сводя концы с концами.Этот вторник ничем не отличался от других. Стояла та пора, когда золотая листва уже облетела, превратившись в грязную кашу под ногами, а небо затянуло тяжёлой, холодной свинцовой пеленой. Сара возвращалась домой с работы, вымотанная до предела.Дорога уходила за город серой лентой, петляя между плоскими полями и рядами уходящих вдаль проводов. Вдруг сквозь пелену дождя она заметила на обочине пожилую женщину. Та стояла неподвижно, с маленьким узелком в руках, в тонком кардигане, который насквозь продувал ветер.Сара чуть было не проехала мимо — дома ждал сын, болела голова, да и бензин был на исходе. Но что-то в этой хрупкой фигуре заставило её сердце сжаться. Она прижалась к обочине, опустила стекло и предложила подвезти. Почти всю дорогу они ехали молча.Старушка, которую звали Вера Николаевна, рассеянно смотрела в окно, а потом её взгляд упал на фото Миши, прикреплённое к панели. Когда они добрались до села Красново, Сара проводила её до калитки. И тут случилось неожиданное — старушка крепко обняла её и что-то прошептала о дочери, которую потеряла. А затем, не оборачиваясь, зашла в дом.Прошёл ровно тридцать один день.В среду вечером Сара укладывала сына и уже собиралась заварить чай, как вдруг в дверь раздался резкий, настойчивый стук...читать продолжение

«Она думала, что её дар — древний, а ритуал — безотказный. Но слова изменили значение за 1000 лет...»

Я вышла замуж пятнадцать лет назад. Когда мы познакомились, Стас был обычным парнем, звезд с неба не хватал, но я каким-то внутренним чутьем понимала: человек он перспективный. Считала, что смогу ему помочь, подтолкнуть. Я тогда увлекалась магией. Настолько серьезно, что у меня бытовые и денежные ритуалы уже на автомате проводились. Амулетами и оберегами дом был напичкан под завязку. Само собой, когда у Стаса стало что-то получаться с бизнесом, я записала это на свой счет. Ворожила на богатство? Ворожила. Значит, благодаря мне все и случилось. Логично же! То, что у Стаса от рождения была коммерческая жилка, позволявшая ему находить источники денег там, где многие просто прошли бы мимо, мне казалось несущественным. В конце концов, именно я создала ему амулет, который направлен на поиски возможностей заработать!
Я очень собой гордилась. Считала, что у меня есть дар. Чтобы это подтвердить, пошла к доморощенной колдовке, которая гадала на Таро. Она увидела у меня ведьмовство, передающееся по кровной линии. Тыкала в карты и говорила, что у меня в роду есть не то волхвы, не то маги, которые веками ворожили, лечили людей и занимались прочей полезной деятельностью.
Тут у меня совсем крышу совсем снесло. Я - потомственная ведьма! Я стала с еще большим увлечением изучать магические практики. Особенно рьяно взялась за древнеславянские ритуаль и верования. Язычницей стала. Корни ведь! Род - это главное! Потому надо развивать способности, ведь если отказаться от дара, переданного по наследству, можно за это поплатиться. Много примеров, когда у людей, которые не используют свои колдовские таланты и отрицают свою силу, жизнь шла наперекосяк.
Я погрузилась в это с головой. Ездила по городам и весям, скупала книги, вступала во всякие сообщества. Как же я была счастлива, рассекая по стране, ночуя с такими же увлеченными людьми в палатке на природе, совершая обряды, которым - я верила - сотни, а может, и тысячи лет! Разговаривала с разными «посвященными». Среди моих собеседников были и историки, которые в один голос твердили: «Мы ничего не можем достоверно сказать о вере древних славян. Документальные свидетельства почти все были уничтожены с приходом христианства. То, что есть сейчас - это лишь крупицы чудом уцелевших знаний. Или мистификации вроде "труда" Миролюбова» (имеется в виду «Велесова книга» Юрия Миролюбова, признанная фальсификацией, фейком. - Прим. ред.). Но я историкам не верила, считала, что Миролюбов действительно видел древние свитки славян и смог снять с них копии. И вообще, у ученых слишком зашоренный взгляд. Все-то они сомнениям подвергают!
Еще я хвалила себя за предусмоитрительность: выбрала перспективного мужчину, помогла ему реализоваться, разбогатеть, благодаря чему и имею возможность совершествоваться! Стас и правда довольно быстро взлетел. Мы начали подумывать о потомстве. Я считала, что для детей нужно особенное место, они должны жить в гармонии с природой, поэтому необходимо переезжать за город. Стас сначала не соглашался, потому что у него бизнес, мотаться туда-сюда ему не хотелось. Но потом все же согласился. Стали искать дом. Думали, быстро найдем подходящий вариант. Ха-ха! Ничего у нас не получалось. Ну а я что? Я обратилась к славянской магии. Попросила богов, чтобы послали нам место для продолжения рода. Не прошло и недели, как нам попалось объявление.
Мужик продавал участок, доставшийся ему в наследство. Когда приехали туда, я сразу влюбилась в это место. Площадь была большой, так еще и чуть ли не его половина была самым настоящим лесом! И деревня под боком. Не полудохлая со спивающимися мужиками, а очень хорошая, «живая», с добротными домами и фермерскими хозяйствами.

70-летний дед шокировал всю деревню, когда привез домой 30-летнюю девушку на старом мотоцикле, и представил ее всем как свою жену.

В тот день все в селе были ошеломлены, когда на запыленной дороге со стороны трассы вдруг раздался знакомый, но давно забытый звук старого мотоцикла. Люди начали выглядывать из ворот, кто-то остановился у колодца, а баба Нина даже поставила ведро, потому что узнала тот дребезжащий мотор.
Это был дед Степан.
Ему уже исполнилось семьдесят. После смерти жены он почти ни с кем не разговаривал, ходил в одном и том же старом пиджаке и годами откладывал даже самые простые дела. Крыша его дома протекала каждую весну, забор перекосился, а огород зарос сорняком.
Но в тот день больше всех удивило не это.
Позади него сидела женщина.
Ей было около тридцати лет, она была в голубом платье с ромашками и держалась за старика так, словно это было совсем обычно. Мотоцикл ехал медленно, иногда чихал, а иногда им приходилось толкать его ногами, потому что двигатель, кажется, уже не хотел работать.
Когда они остановились у двора Степана, у соседних заборов уже собралась целая компания.
— Господи, да он сошел с ума… — тихо сказала баба Нина.
— Это что, его внучка? — Спросил дед Коля.
Но Степан, словно ничего не замечая, снял шлем, помог женщине слезть и спокойно сказал:
– Знакомьтесь. Это Лена. Моя жена.
На несколько секунд на всей улице стало так тихо, что даже куры перестали кудахтать. А потом начались перешептывания.
Кто-то смеялся, кто-то качал головой, а некоторые открыто говорили, что дед после смерти жены окончательно сошел с ума.
— Да ведь она на сорок лет моложе!
– Наверное, за деньгами пришла.
— Посмотрим, сколько она здесь продержится.
Лена все это слышала. Но только спокойно улыбалась и здоровалась со всеми, будто ничего необычного не происходит.
Но уже через несколько дней вся деревня снова была в шоке, увидев, что происходит в доме старика и что делает его новая жена.
Первые два дня вся деревня ждала скандалов. Но их не было. На третий день соседи заметили странную вещь.
С самого утра из трубы дома Степана уже шел дым, из окна пахло свежим хлебом, а во дворе кто-то развешивал постиранное белье.
Это была Лена.
Она не сидела без дела ни минуты. Сначала вымыла окна, которые, кажется, не мылись лет десять. Потом убрала старый сарай. Затем вытащила из амбара половину ненужного хлама.
Но самое удивительное произошло на пятый день.
Лена вышла во двор, посмотрела на крышу и сказала Степану:...читать продолжение

Знахарка

Малыш плакал вторые сутки. -А-а-а-а-а-а! - тоненько и жалобно выводил он. Молодая мама брала на руки своего восьмимесячного первенца и ходила с ним по большой комнате старинного дома, раскачивая сыночка на руках. Ой люлели, ой да люли! Прилетели журавли! Журавли-то мохноноги! Они сбилися с дороги! Они сели на воротца, А воротца - скрип, скрип! Вы воротца да не скрипите! Моего сыночка не будите! Мой сыночек спит, спит! Алешенька не спал. -Мой хороший, мой маленький! Что у тебя болит? Как мне тебе помочь? И сказать ты мне ничего не можешь, только плачешь тоненько. У меня сердце скоро остановится от жалости к тебе! К врачам тебя носила, но они не помогли, таблетки я тебе давала, но они всего на полчаса дают тебе уснуть. Что же тебя так беспокоит, Алешенька, солнышко мое. Оля вышла с сыном во двор и стала, как маятник, ходить из стороны в сторону по длинному двору и раскачивать ребенка, завернутого в тонкое покрывало. Малыш примолк, но не засыпал, а смотрел на маму при лунном свете так пристально, что ей становилось от этого взгляда не по себе. Во двор вышла Олина мама. -Устала я от твоего упрямства. Мы идем к бабушке Волчихе. Я с ней вечером договорилась. Выплакала у неё согласие принять нас и помочь моему внуку. Она сильно боится всего. Ей запрещают вести прием. Но меня она поняла. Иди переодевайся, а я уже готова, я уже собралась. Выкати нам коляску, я Алешеньку уложу сама. И не возражай мне. Мало ли что ты бабкам не веришь, зато я верю. Мне Аграфена Дмитриевна руку сложила после перелома так, что она мне до сих пор служит. И никакая она не бабка, потому что она - потомственный костоправ. У них в городе целая клиника, говоря по современному, была. До сих пор этот дом стоит. Отобрали его у Волковых, да какие-то учреждения разместили. А ей комнатку одну оставили. Целый род извели. А к их крыльцу везли несчастных со всего края нашего. Они такие переломы лечили, что только диву можно было даваться. Вон на мельнице нашей городской как мельника помяло. Больше десяти переломов. А они на щите его сложили, матрасиками с травами обложили, да шевелиться не давали. Все зафиксировали. И поднялся человек и в ноги им поклонился. Беги скорей, и пойдем. Сейчас ночь глубокая, нас никто не увидит. Город спит. Оля послушалась. В голосе матери были такие нотки, что ослушаться её было нельзя. Алешенька и в коляске продолжал жаловаться на свою боль тихим бесконечным плачем. -Поедем по улице Горького. Она пустынная совсем, а по Кооперативной не поедем. Там может машина милицейская проехать. Они по ночам город патрулируют. -Мама! А если Аграфена Дмитриевна нам не поможет? -А кто же нам поможет? Только она. У ребенка вывих. Я же тебе говорю, что пока ты была на занятиях, я не досмотрела за внуком. Он же шустрый вон какой. Я его на диван только положила, а сама за штанишками к комоду на минутку отвернулась, а он с дивана и упал прямо на головку. И сразу стал плакать. Подвывих у него. -А в больнице сказали, что просто ушиб. Компрессы велели ставить согревающие, да димедрол давать, чтобы спал ночью. -Ты все делаешь, а облегчения мальчику никакого нет. Значит нужно искать другую причину боли. По темному притихшему городу две женщины - мать и дочь - везли детскую коляску с плачущим малышом так осторожно, что миновали все ямки и бугорки на своем длинном пути. Было полнолуние. Огромный лик Луны лил свой призрачный голубоватый свет на землю так щедро, как будто она так выражала свое женское сострадание крошечному мальчику, которого мучила боль. Прямые, как стрелы, улицы и удобные тротуары вдоль череды деревянных домов просматривались насквозь. Огромные тополя шелестели своими листьями, как будто хотели убаюкать бедного малыша. И даже ветер притих и не посмел дунуть на детскую коляску даже слегка. Бывший дом костоправов стоял на углу Кооперативной и Театральной. -Вот, приехали. Коляску в кустах спрячем, а сами потихоньку к окошку подойдем и стукнем в него три раза. Аграфена Дмитриевна нас поджидает. -Мы, мама, как в шпионов играем. Все так

Когда сын отвёз меня в дом престарелых, внуку было тринадцать. В восемнадцать он вернулся и сказал: Бабушка, собирайся.

Раннее утро в старой квартире начиналось одинаково. Сначала тихо гудел холодильник, потом в трубах просыпалась вода, а следом просыпалась и она. Тамара Петровна открывала глаза, смотрела на серый прямоугольник окна и некоторое время лежала неподвижно, прислушиваясь к себе. Сердце работало ровно. Нога после перелома почти не болела, только к непогоде начинала ныть тупой знакомой болью. Она садилась на край кровати, нащупывала ногами старые тапки с вытертым мехом внутри и шла на кухню.
Кухня была маленькая, но всё в ней стояло на своих местах уже тридцать лет. Газовая плита с одной вечно забитой конфоркой. Холодильник, который гудел громче, чем работал. Стол, накрытый клеёнкой с мелкими синими цветочками. Клеёнка эта видела всё: и Мишины первые рисунки, и Андрюшины редкие приезды, и её одинокие ужины после смерти мужа.
Она достала из навесного шкафчика белую чашку с синими васильками. Ту самую. Повертела её в руках, провела пальцем по ободку, на котором осталась крошечная трещинка. Мише тогда было семь лет, и он полдня выбирал подарок. Стоял в магазине, перебирал чашки, хмурил лоб, как взрослый, а потом показал продавщице на эту и сказал: «Вот. Она как бабушкины глаза».
С тех пор чай она пила только из неё.
Чайник закипел быстро. Тамара Петровна налила заварки, плеснула кипятка и села у окна. За окном кончался октябрь. Ветки тополя чернели на фоне серого неба, и где-то далеко, над крышами соседних домов, собирался дождь. Или снег. В такое утро никогда не поймёшь сразу.
Она отхлебнула горячего чая и посмотрела на табуретку, стоявшую у подоконника. На этой табуретке всегда сидел Миша, когда приезжал. Она специально её не двигала. Пусть стоит. Надо будет в следующие выходные напечь пирожков с капустой, он любит. Или с яблоками. Надо будет встать пораньше в субботу, замесить тесто, поставить подниматься в тепле, а потом долго раскатывать скалкой, пока не станет тонким и податливым.
Она ещё не знала, что пирожков не будет.
Она ещё не знала, что в это самое утро её сын Андрей уже сидел в машине, смотрел на часы и ждал, когда жена Ирина наконец выйдет из дома. А внук Миша стоял у окна в своей комнате, стиснув зубы, и смотрел, как по стеклу ползут первые капли дождя.
Он уже знал.
В девять утра в прихожей раздался звонок. Не такой, как обычно, когда Миша жмёт кнопку коротко и весело, два раза подряд. Этот звонок был долгий, требовательный, взрослый. Тамара Петровна вздрогнула, поставила чашку на стол и пошла открывать...читать продолжение

«Она вызвала духа Андрея, а я остался жив благодаря заклинившей двери бара»

Ухмыльнувшись, она перегнулась ко мне через барную стойку и, обдав перегаром, заявила громким шепотом:
— Я умею вызывать духов.
Такие девчонки пачками приходят в бар по вечерам, особенно в выходные - когда все их более красивые или более удачливые подруги проводят время с женихами, мужьями или любовниками.
Обычно они садятся за стойку, заказывают коктейли и к закрытию надираются так, что мне приходится вызывать им такси и за руку выводить из заведения.
— Да я тоже умею вызывать духов, - натирая бокал, усмехнулся я. - В определенном состоянии.
— Дурак, - хмуро процедила она и откинулась на спинку стула. - Хочешь, я тебе докажу?
Расценив мое молчание как знак согласия, барышня неуклюже сползла со стула и уселась прямо на полу, по-турецки скрестив ноги. Я вышел из-за стойки.
«Черт, хорошо, что посетителей уже нет», - подумал, глядя на эту сумасшедшую.
— У тебя есть кто-то из близких умерших? - спросила девица.
Я отрицательно мотнул головой. Но перед глазами тут же всплыло широкое мальчишечье лицо с россыпью светло-коричневых веснушек и маленьким шрамиком под левой бровью.
— Андрей, - тихо сказал я, будто надеясь, что она не услышит.
Но она услышала. И, удовлетворенно кивнув, закрыла глаза.
Сколько себя помнил, мы всегда дружили с Андрюхой. Вместе ходили в один детский сад, возились в одной песочнице во дворе, затем вместе пошли в школу, сели за одну парту. Когда, играя с пацанами в футбол, все вытягивали спички, делясь на команды, мы тянули одну на двоих - ребята не были против, ведь никто и представить не мог, что мы с Андрюхой будем в разных командах.
Однажды, играя против мальчишек из соседнего двора, я случайно толкнул товарища, а потом еще заехал ему бутсой в глаз. У Андрея было рассечение брови, и с тех пор остался маленький шрам.
Летом, когда нам исполнилось по десять, мой друг уехал к бабушке и там утонул, купаясь в речке. Это я узнал от его мамы, которая пришла к нам и долго плакала, закрывшись на кухне с моими родителями, но так и не смог поверить. Интуитивно я пришел к самому правильному решению: придумал, что Андрюха поехал в деревню, да так и остался там жить.
Конечно, я тосковал по товарищу, но так по крайней мере смог не сойти с ума.
— Ты в порядке? - я присел перед девушкой и легонько толкнул ее. Словно приходя в себя после транса, она с трудом разлепила глаза и непонимающе глянула на меня.
— Так, все, — и я решительно встал. - Давай я вызову тебе такси. Адрес скажешь?
Барышня поднялась и, пошатываясь, направилась к выходу.
- Эй! - уже открыв двери, обернулась она. - Он тоже скучает...
Я вопросительно посмотрел на нее.
— Андрей по тебе скучает, - сказала девчонка и пальцем коснулась левой брови. - И за это он не обижается...
Она ушла. Я выключил вывеску, протер столы и вернулся за стойку домывать бокалы. Руки почему-то мелко дрожали, но я убедил себя, что это просто усталость.
Ближе к двум часам ночи я вдруг услышал какой-то шум на улице и решил выйти посмотреть, что случилось. Но дверь неожиданно оказалась запертой.
— Вот черт, - пробормотал я, снова и снова дергая ручку. - Заклинило ее, что ли?
И в этот момент что-то неуловимо изменилось за моей спиной, будто кто-то едва заметно всколыхнул воздух - особое ощущение, которое испытываешь, когда кто-то неслышно входит в комнату.
Я обернулся. Само собой, тут никого не было. Зеркальный задник бара отразил мое испуганное лицо, и я состроил веселую рожицу. Но на улыбку эта гримаса была мало похожа.
Тем временем крики на улице стали еще громче, а вскоре послышался вой полицейских сирен. Подергав еще немного дверь, я плюнул на эту затею, налил себе немного виски, залпом выпил и лег спать в кабинете директора.

«Глянь-ка, директор припёрся!» — смеялись муж и свекровь над её повышением. А наутро их ждали два приказа

Анна толкнула дверь и сразу увидела — рабочая тетрадь на полке перевёрнута. Антонина Марковна снова рылась в её вещах.
Из кухни доносился смех. Сергей и свекровь что-то обсуждали, давясь от хохота. Анна скинула туфли и вошла. Антонина Марковна стояла у плиты. Сергей сидел перед телевизором, но смотрел не на экран.
— Устала, начальница? — бросила свекровь, даже не обернувшись.
Анна достала из сумки бумагу и положила на стол.
— Меня сегодня назначили руководителем диспетчерской службы. По всему городу.
Повисла тишина. Потом Антонина Марковна фыркнула.
— Ну ты даёшь. Прямо королева теперь.
Сергей хмыкнул, откинулся на стуле.
— Серьёзно? Тебя? На весь город?
Анна кивнула. Она ждала не восторга — просто признания. Но свекровь подошла, взяла бумагу, прищурилась.
— А чего зарплата-то не указана? Или стыдно показать, сколько там наворовала?
— Мам, ты чего, — Сергей засмеялся. — Может, она теперь миллионы получает. Правда, Анюта?
Он назвал её Анютой — так он говорил только при посторонних, когда хотел показать, какой он внимательный муж.
— Зарплата нормальная, — сказала Анна тихо. — Хорошая.
— Ну раз хорошая, — Антонина Марковна бросила бумагу на стол, — тогда завтра устроим праздник. Купишь нормальной колбасы, торт, фруктов. А то я тут экономлю на всём, а начальница у нас объявилась.
Анна молча прошла в комнату. Села на кровать. Руки не дрожали, но внутри всё сжалось в комок.
На следующий день она зашла в магазин и взяла всё, что обычно считалось в их доме роскошью: нарезную колбасу, красную икру, виноград, персики, торт со сливочными розами. Пакеты оттягивали руки, но Анна шла и представляла, как они сядут втроём за стол, как Сергей, может быть, скажет: «Молодец, я горжусь». Может быть, хоть раз.
Дверь была приоткрыта. В квартире шумели голоса — много голосов. Анна вошла и остолбенела. За столом сидели четверо: Сергей, двое его корешей с завода, и Тамара — её коллега, которая за день разносила сплетни по всему городу.
— О! Глянь-ка, директор припёрся! — заржал один из корешей, тыча в неё пальцем.
Антонина Марковна выхватила из рук Анны пакет, вытащила икру и показала гостям, как трофей.
— Ну всё, зажралась наша командирша! Икорку теперь лопает!
Тамара захихикала. Сергей откинулся на стуле, довольный.
— Ничего, теперь она за всё платить будет, — сказал он громко, чтобы все слышали. — Раз такая богатая, пусть за квартиру платит, за свет, за воду, за телефон. А я свою зарплату мастера теперь на себя трачу. На гараж. На что хочу.
Антонина Марковна резала торт — тот самый, что Анна купила для них троих. Кореша хватали персики жирными руками, оставляя липкие следы на скатерти. Тамара наливала себе игристое из бутылки Анны, не спрашивая.
— Ты чего молчишь, начальница? — Сергей прищурился. — Не согласна, что ли?
Анна стояла с пустыми пакетами в руках. Смотрела на мужа, на свекровь, на гостей. Потом тихо сказала:...читать продолжение

Шаман

Семья сидела у очага, понурив головы. Все молчали, глядя на огонь.
Младшая сноха, сжавшись, сидела поодаль и тихо выла, закрыв голову
руками. По её хриплому голосу было понятно, что плачет она уже не один
час. Мужчины сидели возле самого огня и курили трубки. Лица их были
печальны и задумчивы. Горе пришло в их дом, внук пропал, единственный
ребёнок младшего сына. Всем стойбищем искали, на гору ходили, к реке, не
нашли. Седьмой день пошёл, а на улице сентябрь, ребёнок в минусовую
температуру вряд ли выживет, маленький слишком, всего семь лет. Иван и
его два сына, глядя на огонь, красными от бессонных ночей глазами,
думали что делать. Хоть бы тело найти, похоронить по обычаю, чтоб не
мучилась душа между небом и землёй.
Старый Иван глубоко вдохнул дым, медленно выпустил его, обвёл всех мутным взглядом и сказал, обращаясь к жене:
- К шаману пойду, его просить буду. Старик поможет найти. Сразу идти
надо было. Теперь, наверно, поздно Васю живым искать, хоть бы тело
найти.
Сноха завыла в голос и повалилась на колени, стуча себя по голове и вырывая нечёсаные волосы.
- Цыц, - прикрикнул надтреснувшим голосом Семён, младший сын Ивана отец
пропавшего мальчика. И, обращаясь уже к отцу, сказал, - Я с тобой пойду
отец.
- Нет, Семён, мне одному идти надо. Я пойду к старому шаману на гору.
Он никого кроме меня не примет, да и меня, может, не пустит. Ты здесь
оставайся, готовьте всё к похоронам, если вернусь ни с чем, будем обряд
делать для души. Похороним куклу, так в старину делали.
Старик стал одеваться. Тихо, не глядя не на кого, коротко сказал жене:
- Приготовь подношение.
Жена принялась собирать еду, складывая всё в вещевой мешок.
Иван натянул торбаса, подпоясал кухлянку и одел малахай. Взяв собранный
мешок, молча, вышел на улицу. День клонился к закату, и он поспешил к
шаману. Тот жил далеко, в одинокой юрте, почти на вершине сопки покрытой
редкими невысокими деревьями. Мало кто посещал его, можно сказать
никто, только совсем отчаявшиеся шли к нему с поклоном, но почти все
получали отказ. Последний раз, год назад, принял шаман одного старика,
сын которого умирал от неизвестной болезни, врачи отказались, даже
толком не поставив диагноз. Помог тогда шаман.
Решил Иван к нему обратится, другого выхода не было. С ребёнком что-то очень плохое случилось, иначе бы его нашли.
Дорога к дому шамана была нехоженая, но её Иван знал. Давно ходил он по
ней. Там, недалеко от шаманской сопки пас он оленей, и спас шамана от
смерти.
Было это лет тридцать назад. Тогда шаман не был отшельником, помогал
всем, кто к нему обращался, и тропа была хорошо вытоптанная от многих
ног идущих на сопку и спускавшихся с неё.
Один раз услышал Иван крик, жуткий нечеловеческий. Так кричит раненый зверь от сильной боли.
«Медведь раненый умирает»: подумал Иван и решил подкрасться, и, если
совсем зверь плох, добить и принести домой. Но когда подполз к месту,
откуда рёв был, то увидел лежащего на спине шамана с кровавой раной на
груди. Дотащил он раненого до шаманской юрты, и три дня не выходил,
делал всё, что шаман говорил, травы заваривал, поил его, перетирал корни
с жиром, накладывал на рану. А через три дня встал шаман, как будто и
не было той раны. И напоследок сказал Ивану: «Долг за мной. Но не спеши
его взимать, только в самый страшный день придёшь забрать». И больше,
ничего не говоря, ушёл в юрту.
Тридцать лет прошло, шаман перестал принимать людей, и Иван думал, что
забыл тот свой долг. Но всё равно шёл, понимая: больше никто ему не
поможет.
Дошёл он до юрты, когда солнце уже прикоснулось к земле на горизонте. В
нерешительности встал, топчась на месте и не зная как дальше поступить,
входить он боялся. «Буду здесь стоять, пока он сам не появится»: решил
про себя Иван. И в тот же миг деревянная дверь отворилась, из юрты вышел
шаман. За тридцать лет он сильно изменился, постарел, стал меньше
ростом и сильно похудел, но глаза остались прежними, те же черные, с

«Кому ты нужна с пятью прицепами?» — мать выгнала вдову в глушь, не зная, что в старом доме её ждёт наследство и ночной гость

На месте захоронений было сыро. Глина чaвкала под ногами, налипала тяжелыми комьями на дешевые ботинки Нади. Она стояла и смотрела, как рабочие закапывают её жизнь. Сергей ушел внезапно. В тридцать пять лет. Просто упал в цеху и больше не встал.Рядом переминалась с ноги на ногу Гaлина Петровна. Мать Нади зябко куталась в норковую шубу и брезгливо поглядывала на внуков, жавшихся к черному пальто дочери.— Ну всё, поплакали и хватит, — громко сказала мать, когда холмик вырос. — Поехали, Надька. Нечего тут сопли морозить. Разговор есть.Дома, в их тесной «двушке», взятой в ипотеку, Галина Петровна сразу прошла на кухню и по-хозяйски села во главе стола.— Значит так, — начала она, даже не сняв шапку. — Квартиру банк заберет, это ясно. Платить тебе нечем. Сережки твоего больше нет, а ты в декрете вечном сидишь.— Я пойду работать, — тихо сказала Надя, держа на руках годовалого Мишу.— Куда? Уборщицей? — хмыкнула мать. — У тебя пятеро! Пять прицепов! Кому ты нужна такая? Старших, Таньку с Пашкой, я бы в интернат определила. Временно. А мелких… Может, опека поможет.— Вон, — шeпотом сказала Надя.— Чего? — не поняла Галина Петровна.— Вон из моего дома! — Надя подняла голову. Глаза у неё были сухие и страшные. — Детей не отдам. Сама с голоду пропаду, а их подниму.— Ну и дура, — мать встала, поправила шубу. — Я тебе говорила: раньше надо было думать, пока не поздно. А ты всё «зайка-лужайка». Вот и сиди теперь на своей лужайке. Ко мне за деньгами не бегай.Через месяц банк дeйствительно прислал уведомление. Срок — две недели на выселение. Надя металась по знакомым, искала углы, но с пятью детьми никто пускать не хотел.И тут пришло письмо. Из деревни Залесье. Нотариус сообщал, что Надежде отошел дом от троюродной тетки, которую она видела один раз в жизни. «Дом старый, но свой», — подумала Надя. Выбора не было.Залесье встретило их ледяным ветром. Дом стоял на краю, у самого леса. Бревна почернели, крыльцо покосилось, окна смотрели на мир мутными глазами.— Мам, тут холодно, — заxныкала пятилетняя Леночка.— Сейчас, маленькая, сейчас протопим, — Надя старалась, чтобы голос не дрожал.Первая ночь была испытанием. Печь дымила, дети кашляли, из всех щелей дуло. Надя накрыла малышей всем, что было — куртками, одеялами, даже ковриками. Сама не спала. Сидела и слушала, как дышит Ванечка.У среднего сына, семилетнего Вани, был неизлечимый недуг. Ему требовалось серьезное вмешательство. Квоту обещали через год, но врач в областной сказал прямо: «Может не выдержать. Состояние ухудшается, нагрузка увеличивается. Лучше бы платно, в столице». Цена вопроса — как две таких квартиры, что у них забрали.Утром Надя полезла на чердак заткнуть щели. Среди старого хлама, газет полувековой давности и рваных тулупов, она нашла жестяную банку из-под чая. Внутри, в промасленной тряпке, лежало что-то тяжелое.Часы. Карманные, массивные, на цепочке. Надя провела пальцем по крышке — серебро. На потемневшем металле выделялся двуглавый орел и надпись: «За веру и верность».— Красивые, — вздoхнула она. — Только стоят ли чего?Часы молчали. Стрелки замерли на без пяти двенадцать...читать продолжение