Свекровь при коллегах сдернула с меня шарф: «Ничтожество!» Через сутки её лишили абсолютно всех выплат.

Римма Львовна возникла из-за колонны так резко, будто дежурила там с шести утра. Я даже не успела нажать кнопку вызова лифта, когда её пальцы, сухие и цепкие, впились в мой воротник.
— Носишь? — голос свекрови прозвучал на весь холл, перекрывая гул утренней толпы. — Нацепила и радуешься?
Я почувствовала, как шелк натянулся, больно врезаясь в горло. Рядом замерли Марина из бухгалтерии и наш новый айтишник, кажется, Артем. Они смотрели во все глаза. Я медленно подняла руки, пытаясь ослабить хватку Риммы Львовны, но она дернула сильнее. Узел поддался, и мой любимый синий шарф, тот самый, с «огурцами», который я купила себе на первую премию, оказался в её кулаке.
— Это вещь Дениса, — прошипела она, делая шаг ко мне. — Ты его на те деньги купила, которые он в дом приносил. А теперь хвостом крутишь? Ничтожество.
Я стояла с голой шеей, чувствуя, как по коже бежит сквозняк из открытых дверей бизнес-центра. Кончики пальцев онемели. Я смотрела на её рот — губы, подкрашенные слишком светлой помадой, дрожали от праведного гнева. В голове почему-то крутилась мысль, что сегодня обещали дождь, а зонт остался в машине.
— Римма Львовна, отдайте вещь, — сказала я. Голос был тихим, ровным. Слишком ровным для человека, которого только что обозвали при половине офиса. — На нас люди смотрят.
— Пусть смотрят! — она вскинула шарф, как трофей. — Пусть знают, что ты за фрукт. Живешь на всем готовом, а мать мужа в грош не ставишь.
Она развернулась на своих устойчивых каблуках и пошла к выходу, помахивая синим шелком. Марина из бухгалтерии кашлянула и вдруг начала очень внимательно изучать расписание работы лифтов. Артем, бедолага, уткнулся в телефон. Я провела ладонью по шее. Кожа горела.
Ничего, Римма Львовна. Шарф — это просто ткань. Ткань рвется. А вот документы — нет.