🫀Господин с безупречной репутацией
В одиннадцатом часу вечера, когда в гостиной уже давно отзвенели ложечки о фарфор, а за окном лениво падал мокрый петербургский снег, Иван Ильич, человек публичный и некогда блиставший в свете, сидел в своем кабинете. На коленях у него лежал раскрытый альбом в сафьяновом переплете, а в руках он мял карандаш.
Ему было не по себе. Не от страха перед смертью - смерть была понятна и даже где-то изящна, - а от той липкой, унизительной потребности выговориться. В нем зрела потребность рассказать гостям, как третьего дня в кабинете у сумрачного немца ему сказали про опухоль, как потом он ехал на извозчике сквозь слякоть и думал, что жизнь кончена. Ему хотелось, чтобы воцарилась тишина, чтобы дамы потупили глаза, а старый генерал Протасов сочувственно крякнул и сказал: «М-да, братец, все там будем…»
Иван Ильич представил это и вдруг почувствовал невыносимую фальшь. Он представил, как завтра об этом с гадливым сочувствием будут шептаться в дамском будуаре, как язвительно улыбнется циничный критик из «Вестника», как напишет кислую записку старая княгиня N.
«Нытье, - подумал Иван Ильич, и легкая краска стыда выступила на его бледных щеках. - Чистейшей воды нытье. Попрошайничество. Так пишут уездные барышни в альбомы, размазывая слезы по надушенной бумаге. Свету не нужен мой доктор. Свету нужен светоч».
Он с раздражением бросил карандаш. Встал, прошелся по комнате, налил себе воды. Выпил залпом, поморщившись от металлического привкуса.
Когда же вскоре доложили о гостях, Иван Ильич вышел в гостиную. Он был бледен, но держался прямо.
За вистом, когда генерал Протасов, тасуя карты, пожаловался на подагру, Иван Ильич не сказал ни слова о своей опухоли. Он лишь чуть прищурился на зеленое сукно и заметил своим ровным, красивым баритоном: «А я третьего дня, господа, распорядился снести ту безобразную беседку в парке. И распорядился выписать из Ниццы новый хирургический инструментарий для нашей земской больницы. Говорят, там лечат весьма успешно».
Он говорил о снесенной беседке, о земской больнице, о ценах на овес, и ни единым словом, ни дрогнувшим веком не выдал холодного кома в груди. Скелет никуда не делся, он по-прежнему сидел в шкафу, напоминая о себе лишь глухой, сосущей тоской под ложечкой, но теперь Иван Ильич смотрел на него как на дурной, но уже оплаченный счет. Был счет - теперь он оплачен, идем пить чай.
Лицо, которое он чуть было не потерял, снова стало его собственным лицом - спокойным, чуть утомленным и совершенно неуязвимым для чужого любопытства. Лицо теряется не от дурных известий, вспомнил он чьи-то давние слова. Лицо теряется, когда вы начинаете просить сочувствия у гостей.
- Ваш ход, Иван Ильич, - напомнил генерал. - Прошу прощения, - мягко улыбнулся Иван Ильич и накрыл даму треф королем. - Замечтался.
#ЖивойЧехов
В одиннадцатом часу вечера, когда в гостиной уже давно отзвенели ложечки о фарфор, а за окном лениво падал мокрый петербургский снег, Иван Ильич, человек публичный и некогда блиставший в свете, сидел в своем кабинете. На коленях у него лежал раскрытый альбом в сафьяновом переплете, а в руках он мял карандаш.
Ему было не по себе. Не от страха перед смертью - смерть была понятна и даже где-то изящна, - а от той липкой, унизительной потребности выговориться. В нем зрела потребность рассказать гостям, как третьего дня в кабинете у сумрачного немца ему сказали про опухоль, как потом он ехал на извозчике сквозь слякоть и думал, что жизнь кончена. Ему хотелось, чтобы воцарилась тишина, чтобы дамы потупили глаза, а старый генерал Протасов сочувственно крякнул и сказал: «М-да, братец, все там будем…»
Иван Ильич представил это и вдруг почувствовал невыносимую фальшь. Он представил, как завтра об этом с гадливым сочувствием будут шептаться в дамском будуаре, как язвительно улыбнется циничный критик из «Вестника», как напишет кислую записку старая княгиня N.
«Нытье, - подумал Иван Ильич, и легкая краска стыда выступила на его бледных щеках. - Чистейшей воды нытье. Попрошайничество. Так пишут уездные барышни в альбомы, размазывая слезы по надушенной бумаге. Свету не нужен мой доктор. Свету нужен светоч».
Он с раздражением бросил карандаш. Встал, прошелся по комнате, налил себе воды. Выпил залпом, поморщившись от металлического привкуса.
Когда же вскоре доложили о гостях, Иван Ильич вышел в гостиную. Он был бледен, но держался прямо.
За вистом, когда генерал Протасов, тасуя карты, пожаловался на подагру, Иван Ильич не сказал ни слова о своей опухоли. Он лишь чуть прищурился на зеленое сукно и заметил своим ровным, красивым баритоном: «А я третьего дня, господа, распорядился снести ту безобразную беседку в парке. И распорядился выписать из Ниццы новый хирургический инструментарий для нашей земской больницы. Говорят, там лечат весьма успешно».
Он говорил о снесенной беседке, о земской больнице, о ценах на овес, и ни единым словом, ни дрогнувшим веком не выдал холодного кома в груди. Скелет никуда не делся, он по-прежнему сидел в шкафу, напоминая о себе лишь глухой, сосущей тоской под ложечкой, но теперь Иван Ильич смотрел на него как на дурной, но уже оплаченный счет. Был счет - теперь он оплачен, идем пить чай.
Лицо, которое он чуть было не потерял, снова стало его собственным лицом - спокойным, чуть утомленным и совершенно неуязвимым для чужого любопытства. Лицо теряется не от дурных известий, вспомнил он чьи-то давние слова. Лицо теряется, когда вы начинаете просить сочувствия у гостей.
- Ваш ход, Иван Ильич, - напомнил генерал. - Прошу прощения, - мягко улыбнулся Иван Ильич и накрыл даму треф королем. - Замечтался.
#ЖивойЧехов
