О происхождении желания художника быть прочитанным
Часто приходится сталкиваться с некоторым недоумением жестоковыйных критиков и их подражателей по поводу того, почему авторы, по поводу которых еще сомнения в их состоятельности, так стремятся опубликоваться. Что, мол, за постыдное недержание.
Любой причастный к творческой кухне понимает, что в момент, когда заканчивается произведения – без разницы, насколько оно непогрешимо выполнено, - художник испытывает мощный выплеск энергии. О природе этого выплеска можно рассуждать, но отрицать его факт очень сложно. Моя версия его происхождения в том, что человек некоторое время пребывает в эстетическом шоке оттого, что на его глазах из ничего возникло нечто, что содержит что-то недостижимое для самого художника. Недостижимое, несмотря на то, что сам художник это и породил. Как будто возился с пластилином, что-то лепил, а оно вдруг ожило и убежало. Что было бы с вами, если бы это с вами реально произошло? Как долго вы бы могли об этом молчать? Как долго вы могли бы не пытаться никого приобщить к тайне, обладателем которой стали? А ведь я не преувеличиваю: то, что происходит с художником в момент окончания произведения, настолько же фантастично. Художнику о многом приходится молчать и черпать силу для этого в обесценивании того, что с ним произошло.
Тайна и чудо всегда требуют разделить их с ближним и дальним. Природа опыта художника такова, что его работа не завершена, если вспышка, которую испытал он сам, не передана дальше. И поэтому когда художник видит ее в чужих глазах или в вырвавшемся вдруг у читателя «ах», он как бы облегченно вздыхает и успокаивается – тайна передана, все в порядке. Этот древний механизм обмена тайной как даром – основа, которую нельзя заглушать в себе, иначе сложно относиться к творчеству так, чтобы его не бросить.
Конечно, есть еще критическое мышление, позволяющее оценивать уровень своего высказывания на фоне большого иерархического искусства. Ну, без него тоже никуда. Жестоковыйные критики обычно видят нас изнутри этой иерархии, а потому часто держаться, как школьные завучи.
На фото скульптура Вадима Сидура, ММОМА
Часто приходится сталкиваться с некоторым недоумением жестоковыйных критиков и их подражателей по поводу того, почему авторы, по поводу которых еще сомнения в их состоятельности, так стремятся опубликоваться. Что, мол, за постыдное недержание.
Любой причастный к творческой кухне понимает, что в момент, когда заканчивается произведения – без разницы, насколько оно непогрешимо выполнено, - художник испытывает мощный выплеск энергии. О природе этого выплеска можно рассуждать, но отрицать его факт очень сложно. Моя версия его происхождения в том, что человек некоторое время пребывает в эстетическом шоке оттого, что на его глазах из ничего возникло нечто, что содержит что-то недостижимое для самого художника. Недостижимое, несмотря на то, что сам художник это и породил. Как будто возился с пластилином, что-то лепил, а оно вдруг ожило и убежало. Что было бы с вами, если бы это с вами реально произошло? Как долго вы бы могли об этом молчать? Как долго вы могли бы не пытаться никого приобщить к тайне, обладателем которой стали? А ведь я не преувеличиваю: то, что происходит с художником в момент окончания произведения, настолько же фантастично. Художнику о многом приходится молчать и черпать силу для этого в обесценивании того, что с ним произошло.
Тайна и чудо всегда требуют разделить их с ближним и дальним. Природа опыта художника такова, что его работа не завершена, если вспышка, которую испытал он сам, не передана дальше. И поэтому когда художник видит ее в чужих глазах или в вырвавшемся вдруг у читателя «ах», он как бы облегченно вздыхает и успокаивается – тайна передана, все в порядке. Этот древний механизм обмена тайной как даром – основа, которую нельзя заглушать в себе, иначе сложно относиться к творчеству так, чтобы его не бросить.
Конечно, есть еще критическое мышление, позволяющее оценивать уровень своего высказывания на фоне большого иерархического искусства. Ну, без него тоже никуда. Жестоковыйные критики обычно видят нас изнутри этой иерархии, а потому часто держаться, как школьные завучи.
На фото скульптура Вадима Сидура, ММОМА