Я хотела сказать: у него другая женщина. И не смогла. Слова застряли…

Я хотела сказать: у него другая женщина. И не смогла. Слова застряли где-то за зубами, потому что я вдруг представила, как Даша спрашивает: «А ты точно знаешь?» И мне нечего ответить, кроме ладони рядом с чужой рукой и смеха за низким окном.

«Ничего», сказала я. «Мы поругались. Бывает».

«Мам, вы двадцать шесть лет не ругались так, чтобы ты уезжала».

Она была права. Мы вообще почти не ругались. Может, в этом и была беда.

На четвёртый день, в субботу, Люба постучала ко мне и сказала, что пришла какая-то женщина. Спрашивает меня.

Я вышла в прихожую в Любиных шерстяных носках, нечёсаная, в растянутой кофте. На пороге стояла она. С тем же пучком, с карандашом в волосах, в том же ржавом платке. В руках у неё была маленькая коробочка, обёрнутая коричневой бумагой и перевязанная бечёвкой.

«Здравствуйте, Нина Павловна», сказала она. Голос оказался низкий, хрипловатый, как у курильщицы, хотя табаком от неё не пахло. От неё вообще почти ничем не пахло, только чем-то чистым, вроде мокрого камня. «Меня зовут Лариса. Можно я войду? Я ненадолго».

Люба посмотрела на меня. Я кивнула. Сама не знаю почему.

Мы сели на Любиной кухне. Люба поставила чайник и ушла к соседке, хотя никакой соседки у неё в субботу утром не было. Лариса положила коробочку на клеёнку между нами и не стала её разворачивать.

«Ваш муж не знает, что я здесь», сказала она. «Адрес мне дала ваша дочь. Я позвонила ей сама, номер был в заказе, на всякий случай. Андрей Викторович меня, наверное, убьёт».

«В каком заказе?»

Она вздохнула. Посмотрела в окно, на Любины помидоры в стаканчиках из-под йогурта.

«Нина Павловна, я делаю духи на заказ. Не фабрика, маленькая мастерская. Ко мне обычно приходят невесты или люди, которые хотят запах, какого больше ни у кого нет. Ваш муж пришёл в марте. Сел и сказал, что хочет вернуть жене запах, который у неё был в девятнадцать лет».

Я смотрела на неё и не понимала слов.

«Он сказал, что вы тогда работали на кондитерской фабрике. В карамельном цеху. И что общежитие ваше стояло в сиреневых кустах. И когда он вас первый раз провожал, в мае, вы пахли сиренью и жжёным сахаром, потому что сахар у вас въедался в волосы, и никакое мыло не брало. Он сказал…» Лариса замялась и чуть улыбнулась. «Он сказал, что за двадцать шесть лет вы стали пахнуть хлоркой. И что он не в обиде, работа такая. Но ему хочется, чтобы вы хоть раз ещё почувствовали, какая вы были. Для себя, не для него».

На кухне было очень тихо. Капал кран. Люба его тоже никак не могла починить.

«Я восемь вариантов сделала», продолжала Лариса. «Он все забраковал. Говорил: не то, слишком сладко, слишком цветочно, сирень у вас магазинная, а та была у забора, мокрая после дождя. Я ему говорила, что так не бывает, что запах памяти нельзя повторить, он у каждого свой. А он приходил и приходил. Сидел, нюхал, рассказывал. Как вы на танцах наступили ему на ногу. Как вы ему штаны зашивали, а он стоял в одних трусах посреди вашей комнаты, и вахтёрша постучала. Я никогда не видела, чтобы мужчина так рассказывал о жене. Обычно говорят о покойных. А вы живая».

Я закрыла лицо руками. Пальцы были холодные и пахли Любиным хозяйственным мылом.

«А в четверг», сказала Лариса, «он наконец сказал: вот. Девятый вариант. Сказал, что это оно. Я сама удивилась. Там сирень, немного фиалкового корня, жжёный сахар, чуть-чуть кожи и мокрая земля. Странная композиция, я бы такую не продала никому. Но он сидел и смеялся, и я поняла, что попала».

Она подвинула ко мне коробочку.

«Я делаю ещё флакон для выдержки, ему надо постоять две недели. А это пробник, из той же партии. Он не знает, что я его вам привезла. Он хотел сам. На вашу годовщину, она ведь в конце мая, да? Двадцать седьмое».

Двадцать седьмое мая. Я забыла. Двадцать шесть лет, и я в этот раз забыла.

Лариса ушла через полчаса. На пороге она обернулась и сказала: «Простите, если я не в своё дело. Просто мне показалось, что если я не приеду, он так и будет сидеть со своим кроссвордом. А флакон будет стоять у меня на полке».