ПРОСТЫЕ ИСТОРИИ | РАССКАЗЫ

Я до сих пор не знаю, кто такой дядя Коля. Но именно из-за его пустого стула вся моя жизнь однажды вечером круто перевернулась.

Всё началось с маршрутки, которая сломалась на полпути. Я опоздал на корпоратив на сорок минут, поднялся по лестнице ресторана «Лагуна», толкнул дверь. В зале играла музыка, висели шарики и стояли длинные столы. Свободных мест было два. Я сел на ближайшее. Рядом сидела женщина в голубом платье и приветливо улыбалась.

— Вы с какой стороны? — спросила она.

Я решил, что речь о подразделениях.

— С ИТ.

— Ой, так вы со стороны жениха! Серёжа же программист.

Жених. Значит, свадьба. Значит, я сижу не на своём корпоративе. Я набрал воздуха, чтобы всё объяснить, но тут ведущий крикнул «Горько!», все вскочили, и меня подняли вместе со всеми. А когда я сел, передо мной уже стоял салат.

Признаваться посреди «Горько» показалось неприличным. Я решил досидеть до конца тоста и тихо уйти. Потом до конца горячего. Потом до первого танца.

Женщину в голубом звали Оля, она оказалась двоюродной сестрой невесты. Мы протанцевали три танца подряд. Потом я станцевал вальс с бабушкой невесты, которая назвала меня «славным мальчиком». Заодно я придумал свой тост: «Пусть у вас всё будет хорошо!» Работает везде.

Около одиннадцати ко мне подошёл жених, Сергей.

— Слушай, — сказал он. — Я тебя первый раз вижу.

— Я тебя тоже, — честно ответил я.

Мы помолчали. Мой корпоратив, как выяснилось позже, давно закончился на первом этаже.

— Дядя Коля не пришёл, — наконец сказал Сергей. — Стул лишний. Допивай и садись, торт ещё не резали. Бабушка сказала, что ты ей понравился.

...В понедельник начальник спросил, почему меня не было на корпоративе.

— Я был на свадьбе.

— У кого?

— У Серёжи и Насти. Я их не знаю.

Через два года Оля вышла замуж. За меня. Сергей был у нас свидетелем и до сих пор удивляется, откуда я взялся.

👉ПРОСТЫЕ ИСТОРИИ | ПОДПИШИСЬ!👈

Игорёчком меня называла только бабушка, а её давно нет. Поэтому, когда в пятницу в посылке от незнакомой женщины я нашёл банку варенья и записку «Игорёчек, кушай и не болей», я сел прямо на пол в коридоре.

Меня действительно зовут Игорь, мне тридцать четыре. Я долго смотрел на записку, потом на банку, потом на обратный адрес. Томск. Я живу в Воронеже и ни разу в жизни не был в Томске.

Потом до меня дошло. Прежний жилец этой квартиры, который съехал летом и оставил на антресолях три коробки и кактус, тоже был Игорем.

На посылке нашёлся телефон. Я набрал номер с опаской.

— Игорёк! — закричала трубка. — Наконец-то! Я тебе три недели звоню!

— Простите, — сказал я. — Я не тот Игорь. Я другой.

Повисла пауза. Потом женщина охнула, засмеялась и сказала:

— Вот шалопай. Написал, что переезжает, а новый адрес не прислал. Я думала, он передумал съезжать с этой квартиры...

Хозяйка квартиры дала мне номер прежнего жильца. Я позвонил и объяснил, что его маме до сих пор приходится отправлять посылки на старый адрес.

— Ох, — сказал он. — Я забыл.

— Позвоните ей.

— Позвоню. Банку оставь себе, всё равно новую пришлёт.

Через месяц мне пришла ещё одна посылка. Теперь уже сознательно. На коробке было написано: «Игорю-второму».

Моя мама узнала про варенье и обиделась.

— У тебя что, теперь две мамы?

Пришлось ехать к ней на выходные. Я привёз банку из томской посылки. Мама попробовала, помолчала и сказала:

— Моё лучше. Заверну-ка я тебе с собой пару баночек.

С тех пор в моём холодильнике стоят четыре банки малинового варенья от двух мам, и я не решаюсь сказать, какая вкуснее.

👉ПРОСТЫЕ ИСТОРИИ | ПОДПИШИСЬ!👈

Вы вообще знаете, что такое просыпаться не потому, что выспалась, а потому, что мама щиплет тебе пятку и поет противным голосом? Вот это и есть садик.

Я лежу, я мебель. Мебель не ходит в садик. Но мама меня находит даже под одеялом. У нее глаза-рентген.

— Ева, вставай, солнышко!

Я не солнышко. Солнышко на небе, ему не надо надевать колготки.

А колготки — это отдельный ужас. Они всегда кривые. Одна нога смотрит на юг, другая — на север. Я говорю: "Мне неудобно!" Мама говорит: "Потерпишь". Как будто я космонавт, а не маленькая девочка.

Завтрак — каша. Она липнет к нёбу и душит меня. Я ее выплевываю по чуть-чуть в салфетку, когда мама отвернулась. Но мама видит всё. У нее глаза сзади. Это научный факт.

Потом начинается главный спектакль.

Я сажусь на пол в прихожей и делаю тяжелые глаза. Очень тяжелые. Как будто я сплю, но сидя.

— Ева, одевайся!

Я не слышу. Я вообще без ушей, когда речь про садик.

Мама тащит меня к куртке. Я теку. Вы знаете, что дети умеют течь? Я становлюсь как резиновая, выскальзываю из рук и оказываюсь на полу. Опять.

— Я БУДУ СКУЧАТЬ! — кричу я так, чтобы соседи слышали. Пусть думают, что мама меня в Африку продает.

Мама вздыхает. Я почти победила. Но тут она достает козырь:

— А кто вчера хотел в садике машины посмотреть?

Машины. Там в углу стоит большой самосвал. Он зеленый. Богдан вчера катал по нему червяка, но я червяка выкинула. Самосвал теперь мой.

Я задумываюсь.

Пока я думаю, меня уже засовывают в куртку, шапку и шарф. Я превратилась в сосиску. Сосиска идет в садик.

Раздевалка пахнет тоской и чужими варежками. Я сижу на скамейке и делаю последний бой:

— Мама, не уходи. Я умру без тебя.

— Не умрешь.

— Умру. Прямо сейчас. Начинаю.

Я закрываю глаза и свешиваю язык. Мама чмокает меня в щеку и исчезает. Предательница.

Захожу в группу. Там шумно, пахнет запеканкой, в углу плачет Кирюша. У него всегда отнимают машинки. Я подхожу к самосвалу. Он мой. Богдан смотрит, но лезть боится — я вчера укусила его за руку. Для порядка.

Подходит тетя Полина, воспитательница. У нее голос громкий, как у пылесоса.

— Ева, проходи, будем лепить колобка!

Я люблю лепить. Но виду не подам. Я иду к столу, сажусь и смотрю в стену. Пусть знают, что я здесь по принуждению.

— Ева, давай ручки!

Я даю одну руку. Вторую прячу. Пусть колобка лепят те, кто сам захотел в этот садик прийти.

Целый день я борюсь. На обеде не ем суп, потому что он подозрительный. На тихом часе не сплю, а смотрю в потолок и думаю о мести. Там трещинка похожа на дракона. Если очень долго смотреть, дракон оживет и всех спасет. Но дракон ленивый.

А потом приходит МАМА.

Самая красивая. Самая лучшая. С улыбкой до ушей и пакетом. В пакете, наверное, яблоко.

Я бегу и врезаюсь ей в ноги. Обнимаю так, что она почти падает.

— Ну что, доча, как день прошел?

— Я скучала двести лет!

— Пойдем домой.

Мы идем домой. Я сосу леденец, который она дала, и смотрю на лужи. В лужах небо. Я хочу в лужу, но мама тянет дальше.

— Мам, а почему вы, взрослые, такие хитрые?

— Почему?

— Уводите нас в садик, а сами убегаете?

— Мы на работу.

— А я тоже хочу на работу. Лепить там и спать.

— Это не работа, это садик.

Я молчу. Потом говорю:

— Значит, завтра опять?

— Опять.

Я вздыхаю как папа, когда у него сломалась машина.

— Ладно. Но колготки пусть сами надеваются. Я не нанималась.

Мама смеется. А я думаю: может, в садике и ничего. Там самосвал. И Богдан смешной, когда злится. И тетя Полина иногда дает два печенья.

Но вы никому не говорите. А то решат, что я сама туда хочу.❤️

©Нона Алекс.

👉ПРОСТЫЕ ИСТОРИИ | ПОДПИШИСЬ!👈

На днях я пригласил к себе в кабинет гувернантку моих детей, Юлию Васильевну. Нужно было посчитаться.

– Садитесь, Юлия Васильевна! – сказал я ей. – Давайте посчитаемся. Вам, наверное, нужны деньги, а вы такая церемонная, что сами не спросите... Ну-с... Договорились мы с вами по тридцати рублей в месяц...
– По сорока...
– Нет, по тридцати... У меня записано... Я всегда платил гувернанткам по тридцати. Ну-с, прожили вы два месяца...
– Два месяца и пять дней...
– Ровно два месяца... У меня так записано. Следует вам, значит, шестьдесят рублей... Вычесть девять воскресений... вы ведь не занимались с Колей по воскресеньям, а гуляли только... да три праздника...

Юлия Васильевна вспыхнула и затеребила оборочку, но... ни слова!..
– Три праздника... Долой, следовательно, двенадцать рублей... Четыре дня Коля был болен и не было занятий... Вы занимались с одной только Варей... Три дня у вас болели зубы, и моя жена позволила вам не заниматься после обеда... Двенадцать и семь – девятнадцать. Вычесть... останется... гм... сорок один рубль... Верно?

Левый глаз Юлии Васильевны покраснел и наполнился влагой. Подбородок ее задрожал. Она нервно закашляла, засморкалась, но – ни слова!..
– Под Новый год вы разбили чайную чашку с блюдечком. Долой два рубля... Чашка стоит дороже, она фамильная, но... бог с вами! Где наше не пропадало!

Потом-с, по вашему недосмотру Коля полез на дерево и порвал себе сюртучок... Долой десять... Горничная тоже по вашему недосмотру украла у Вари ботинки. Вы должны за всем смотреть. Вы жалованье получаете. Итак, значит, долой еще пять... Десятого января вы взяли у меня десять рублей...
– Я не брала, – шепнула Юлия Васильевна.
– Но у меня записано!
– Ну, пусть... хорошо.
– Из сорока одного вычесть двадцать семь – останется четырнадцать...

Оба глаза наполнились слезами... На длинном хорошеньком носике выступил пот. Бедная девочка!
– Я раз только брала, – сказала она дрожащим голосом. – Я у вашей супруги взяла три рубля... Больше не брала...
– Да? Ишь ведь, а у меня и не записано! Долой из четырнадцати три, останется одиннадцать... Вот вам ваши деньги, милейшая! Три... три, три... один и один... Получите-с!

И я подал ей одиннадцать рублей... Она взяла и дрожащими пальчиками сунула их в карман.
– Merci, – прошептала она.

Я вскочил и заходил по комнате. Меня охватила злость.
– За что же merci? – спросил я.
– За деньги...
– Но ведь я же вас обобрал, черт возьми, ограбил! Ведь я украл у вас! За что же merci?
– В других местах мне и вовсе не давали...
– Не давали? И не мудрено! Я пошутил над вами, жестокий урок дал вам... Я отдам вам все ваши восемьдесят! Вон они в конверте для вас приготовлены! Но разве можно быть такой кислятиной? Отчего вы не протестуете? Чего молчите? Разве можно на этом свете не быть зубастой? Разве можно быть такой размазней?

Она кисло улыбнулась, и я прочел на ее лице: «Можно!»
Я попросил у нее прощения за жестокий урок и отдал ей, к великому ее удивлению, все восемьдесят. Она робко замерсикала и вышла... Я поглядел ей вслед и подумал: легко на этом свете быть сильным!♥️

Чехов А.П., «Размазня».

ПРОСТЫЕ ИСТОРИИ | ПОДПИШИСЬ и читай ещё!

ВОСКРЕСЕНЬЕ, ШЕСТЬ ВЕЧЕРА

Каждое воскресенье в шесть вечера мне звонил незнакомый мужчина.
Голос пожилой, с хрипотцой, интеллигентный. Так говорят бывшие инженеры и бывшие военные.

— Галочка? Это я.
— Вы ошиблись номером.
— Ох. Простите, пожалуйста.
В первый раз я не обратила внимания. Ошибаются все. Мне однажды полгода звонили из автосервиса и требовали забрать «Опель». «Опеля» у меня никогда не было. Хорошо бы, конечно, но нет.

Во второе воскресенье он позвонил снова. В шесть ноль-ноль, с точностью, которой позавидовал бы Гринвич.

— Галочка? Это я.
— Вы опять ошиблись.
— Простите.

К третьему воскресенью я подготовила речь. Что-то резкое про внимательность и про то, что у людей бывает личная жизнь. Личной жизни у меня в тот момент, честно говоря, не было. Но принцип есть принцип.

Он позвонил. И я вдруг спросила совсем другое:
— А кому вы звоните?
Он молчал так долго, что я решила, будто связь оборвалась.
— Жене, — сказал он наконец. — Это был её номер. Она умерла в марте. Я знаю, что глупо. Сим-карту, видно, отдали кому-то. Вам. Просто мы сорок лет созванивались по воскресеньям в шесть. Она к сестре ездила на выходные. Привычка, понимаете.

Я понимала. У меня тоже были привычки. Например, говорить «извините» в самый неподходящий момент.
— Извините, — сказала я и повесила трубку.

Всю неделю я об этом думала. На работе, в метро, в очереди в магазине. Думала, что надо сменить номер. Потом что не надо. Потом что я посторонний человек. У него наверняка есть дети, внуки, соседи. Не моё это дело.

В следующее воскресенье без пяти шесть я сидела на кухне с телефоном в руке, как школьница перед свиданием. Кажется, даже причесалась, хотя видеть меня он, разумеется, не мог.

В шесть ноль-ноль телефон зазвонил.
— Галочка? Это я.
— Здравствуйте, Николай Петрович, — сказала я.
Имени его я не знала. Просто решила, что он похож на Николая Петровича. Все хорошие пожилые мужчины похожи на Николая Петровича.

Он помолчал.
— Вообще-то я Борис Аркадьевич.
— Простите. Как ваша неделя, Борис Аркадьевич?

И он рассказал. Про давление, которое скачет. Про рассаду на балконе, капризные помидоры «Бычье сердце». Про внука, который живёт в Москве и звонит раз в месяц, на бегу.

Я слушала двадцать минут. Потом рассказала про себя: про работу, про начальницу, про кошку, которая ест только дорогой корм.

— Кошки, они как жёны, — сказал Борис Аркадьевич. — Знают себе цену.
Я засмеялась. Он тоже.
Так мы и созваниваемся, уже восьмой месяц. Он знает, что я не Галочка. Я знаю, что он знает.

Но каждый раз он начинает одинаково:
— Галочка? Это я.
А я отвечаю:
— Здравствуйте, Борис Аркадьевич.

Это наш пароль, как у разведчиков. Только разведчики делают вид, что они кто-то другой. А мы делаем вид, что всё так и задумано.

В сентябре он прислал мне посылкой три помидора «Бычье сердце». В дороге они немного помялись, но были очень вкусные.
В посылке лежала записка, аккуратным инженерным почерком:
«Галочке от Бори. То есть Вере. Спасибо».

Записка висит у меня на холодильнике под магнитом в виде кошки. Кошка не возражает.

ПРОСТЫЕ ИСТОРИИ | ПОДПИШИСЬ

Слушайте, а современных детей вообще учат пить чай из блюдца?

Я все детство так пила, в полной мере ощущая себя в свои семь лет барыней с тремя лавками в Гостином дворе и пароходом на Волге.

Это же был целый ритуал. Мама наливала чай в чашку — кипяток. Потом его требовалось перелить в блюдце и держать на растопыренных пальцах, словно поднос в ресторане. И дуть. Дуть надо было с чувством — чтобы щеки раздувались, а по поверхности чая бежали волны. Потом нужно было громко прихлебывать. Тихо пить из блюдца не полагалось — это не по-купечески.

К чаю шли баранки, печенье «Юбилейное» с маслом и сухари с сахаром и изюмом — жесткие, как питерская гранитная набережная.

Я решила пристать в дочке Еве с расспросами.

— Дражайшая дщерь, — говорю, — пила ли ты когда-нибудь чай из блюдца?

— Пила, — скептично ответила Ева, — мне дед делал.

— И как тебе?

— Странно. Нестабильно. Чаинки плавают, — резюмировала Ева.

Эх, поколение матчи в бумажных стаканчиках с трубочками из переработанных материалов!

Хотя меня чаинки тоже бесили. Но в семь лет я просто не имела права на них отвлекаться — нужно было следить за тремя лавками и пароходом.

Автор: Яна Мамыкина

ПРОСТЫЕ ИСТОРИИ | ПОДПИШИСЬ

Моя собака легла со мной в больничную койку, когда я умирала. Врачи хотели выгнать, я не позволила.

Рак, химия, больница. Я была одна, муж ушел, детей нет, родителей нет. Лежала в палате, смотрела в потолок и думала: «Зачем я здесь? Кому я нужна?»

Джей — мой пёс, дворняга, подобранная на улице, — остался дома один. Я попросила соседку выгуливать. Но через неделю Джей сбежал. Соседка искала, звонила, плакала. А он прибежал в больницу. Как нашел — никто не знает. Пробрался через охрану, забежал в лифт, нашел мой этаж, мою палату.

Я лежу, дверь открывается, и он прыгает на койку. Лижет мое лицо, скулит, трясется. Я обнимаю его и плачу.

Врачи говорят: «Животным нельзя, выгоните». Я сказала: «Если выгоните — я уйду вместе с ним. Мне всё равно». Джей лежал со мной три недели. Спал у меня под боком, грел, лизал руки. Я не чувствовала боли, когда он был рядом.

Я выжила. Врачи говорят — чудо. А я знаю: это Джей. Он не дал мне умереть. Ему было что терять.

Сейчас мы с ним вдвоем. Он старый, почти не встает. Но каждое утро я слышу, как он бьет хвостом по кровати. И знаю: я нужна. Кому-то я очень нужна.

ПРОСТЫЕ ИСТОРИИ | ПОДПИСАТЬСЯ

😂😂😂
ПРОСТЫЕ ИСТОРИИ | ПОДПИШИСЬ