НЕ СТАЛО МОЕЙ ПЕРВОЙ КОШКИ — ТОЙ САМОЙ, С КОТОРОЙ И НАЧАЛАСЬ МОЯ ДЕРЕВЕНСКАЯ ЖИЗНЬ.
Когда я переехал в деревню, дом атаковали мыши: они шуршали по углам, хозяйничали на кухне, не боялись ни шагов, ни света. Тогда я и попросил найти мне кошку — ту, что сможет вернуть дому защиту. И мне её принесли: беспризорную, словно сироту, с насторожённым взглядом и тихой поступью. На вид ей было около двух лет. Так в моей жизни появилась Муся. Она стала нашим членом семьи и защитником.
Мы прожили с ней душа в душу целых шесть лет. Она прекрасно справлялась со своими обязанностями: мыши быстро поняли, что этот дом им не по зубам. С Муси и началась моя кошачья эпоха. Когда я полюбил не только собак, но и кошек. Позже мы создали свой кошачий приют.
Характер у Муси был холодный, почти неприступный. Она не искала ласки, не тянулась к рукам, будто сама по себе, но при этом была бесконечно предана двору и дому. Могла часами, а то и сутками сидеть в засаде, не сводя глаз с укромного уголка, где пряталась мышь. Её терпение было почти нечеловеческим: она ждала, пока у добычи сдадут нервы и та сама выйдет из укрытия, словно признавая поражение.
Я часто думал, что ей не нужно наше тепло и нежность — ей хватало еды и той роли, которую мы ей доверили. В её самодостаточности была какая‑то особая гордость: она не просила о помощи, не искала утешения, просто делала своё дело и оберегала наш маленький мир. Я часто ставил её себе в пример по силе, что таилась внутри этого СУЩЕСТВА.
Последние два года после родов она начала болеть. Мы старались помочь: водили к ветеринару, лечили, надеялись. Её состояние то улучшалось, то снова ухудшалось — она будто боролась, цеплялась за жизнь, справляясь с каждым новым вызовом. Но последний год дался ей особенно тяжело. Даже её неприступная крепость понемногу рушилась.
И всё же в конце она словно решила позволить себе быть ближе. В последний год Муся наконец стала подпускать к себе хоть немного, разрешала гладить себя. А последние три ночи перед уходом она спала со мной — в обнимку, под одним одеялом. Она сильно мёрзла, прижималась, и это было так непривычно, так трогательно… Я уже чувствовал, что тень смерти стоит рядом, и пытался разобраться в этом странном ощущении: то ли это чей‑то ушедший дух даёт мне предчувствие собственной кончины, то ли я улавливаю гиперчувствительное, почти оглушающее ощущение чужой смерти.
На четвёртый день она поела, будто попрощалась по‑своему, и ушла в лес — насовсем.
Признаюсь, те дни были непростыми не только для неё, но и для меня. Я впервые умирал вместе с ней — не буквально, но внутри всё будто замирало. Меня накрывала странная психосоматика: озноб, холод, ощущение, будто кровь застывает в жилах. Я всерьёз думал, что вот‑вот умру сам, не понимая, что со мной происходит. Перестал работать, чувствовал, как силы покидают меня. Но после её ухода будто вернулся поток энергии, здоровье понемногу стало приходить в норму.
Морально терять тех, кто стал родным, — невыносимо тяжело. Каждый их шаг, каждый взгляд, каждое тихое мурлыканье навсегда остаются внутри с нами.
Спасибо тебе, Муся, за всё: за спасённый от мышей дом, за долгие спокойные вечера, за твою преданность и даже за твой холодный характер, в котором было столько достоинства. Спасибо за эти шесть лет.
Когда я переехал в деревню, дом атаковали мыши: они шуршали по углам, хозяйничали на кухне, не боялись ни шагов, ни света. Тогда я и попросил найти мне кошку — ту, что сможет вернуть дому защиту. И мне её принесли: беспризорную, словно сироту, с насторожённым взглядом и тихой поступью. На вид ей было около двух лет. Так в моей жизни появилась Муся. Она стала нашим членом семьи и защитником.
Мы прожили с ней душа в душу целых шесть лет. Она прекрасно справлялась со своими обязанностями: мыши быстро поняли, что этот дом им не по зубам. С Муси и началась моя кошачья эпоха. Когда я полюбил не только собак, но и кошек. Позже мы создали свой кошачий приют.
Характер у Муси был холодный, почти неприступный. Она не искала ласки, не тянулась к рукам, будто сама по себе, но при этом была бесконечно предана двору и дому. Могла часами, а то и сутками сидеть в засаде, не сводя глаз с укромного уголка, где пряталась мышь. Её терпение было почти нечеловеческим: она ждала, пока у добычи сдадут нервы и та сама выйдет из укрытия, словно признавая поражение.
Я часто думал, что ей не нужно наше тепло и нежность — ей хватало еды и той роли, которую мы ей доверили. В её самодостаточности была какая‑то особая гордость: она не просила о помощи, не искала утешения, просто делала своё дело и оберегала наш маленький мир. Я часто ставил её себе в пример по силе, что таилась внутри этого СУЩЕСТВА.
Последние два года после родов она начала болеть. Мы старались помочь: водили к ветеринару, лечили, надеялись. Её состояние то улучшалось, то снова ухудшалось — она будто боролась, цеплялась за жизнь, справляясь с каждым новым вызовом. Но последний год дался ей особенно тяжело. Даже её неприступная крепость понемногу рушилась.
И всё же в конце она словно решила позволить себе быть ближе. В последний год Муся наконец стала подпускать к себе хоть немного, разрешала гладить себя. А последние три ночи перед уходом она спала со мной — в обнимку, под одним одеялом. Она сильно мёрзла, прижималась, и это было так непривычно, так трогательно… Я уже чувствовал, что тень смерти стоит рядом, и пытался разобраться в этом странном ощущении: то ли это чей‑то ушедший дух даёт мне предчувствие собственной кончины, то ли я улавливаю гиперчувствительное, почти оглушающее ощущение чужой смерти.
На четвёртый день она поела, будто попрощалась по‑своему, и ушла в лес — насовсем.
Признаюсь, те дни были непростыми не только для неё, но и для меня. Я впервые умирал вместе с ней — не буквально, но внутри всё будто замирало. Меня накрывала странная психосоматика: озноб, холод, ощущение, будто кровь застывает в жилах. Я всерьёз думал, что вот‑вот умру сам, не понимая, что со мной происходит. Перестал работать, чувствовал, как силы покидают меня. Но после её ухода будто вернулся поток энергии, здоровье понемногу стало приходить в норму.
Морально терять тех, кто стал родным, — невыносимо тяжело. Каждый их шаг, каждый взгляд, каждое тихое мурлыканье навсегда остаются внутри с нами.
Спасибо тебе, Муся, за всё: за спасённый от мышей дом, за долгие спокойные вечера, за твою преданность и даже за твой холодный характер, в котором было столько достоинства. Спасибо за эти шесть лет.