Фёдор завёл семейный видеоблог в феврале, потому что ему подарили на работе кольцевую лампу, а лампа стояла без дела.

— Мы будем снимать нашу жизнь, — сказал он Дине.
— Зачем?
— Люди смотрят. Это интересно.
— Кому интересна наша жизнь?
— Двумстам людям, я думаю.
Он поставил телефон на штатив, включил лампу и записал первое видео: они на кухне, Дина чистит картошку, Фёдор рассказывает, что сегодня за окном минус двенадцать.
Первое видео посмотрели сорок один человек, из которых тридцать — знакомые.
— Ну, — сказал Фёдор. — Начало есть.
— Ты в кадре смотрел не в камеру, а на стену, — сказала Дина.
— Это приём.
— Это шея.
Он начал снимать каждый день. Правила у него были свои: не снимать, когда Дина против, не снимать детей без разрешения, не снимать в ванной. Диана разрешала примерно половину.
К марту у канала было четыреста подписчиков. Фёдор изучил, что нужно: стабильность, короткое вступление, «сегодня мы», лицо в кадре. Он купил петличный микрофон, потом второй, потом перешёл на вертикальный формат и стал снимать дважды в день.
Дина снималась неохотно. Она говорила мало, в кадре смотрела в сторону, и именно это, судя по комментариям, нравилось людям больше всего.
«Жена у вас настоящая».
«Жена как живой человек, а не как блогер».
«Фёдор, вам повезло».
Фёдор читал комментарии вслух.
— Мне пишут, что я выиграл жизнь.
— Мне пишут?
— Тебе пишут, что ты настоящая.
— Я и есть настоящая. Я не хочу быть настоящей на камеру.
В апреле случилось то, что Фёдор называл «прорывом», а Дина — «катастрофой». Он снимал, как печёт блины; кот, которого звали Тимофей, прыгнул на стол, стол качнулся, тарелка с блинами поехала, штатив упал, и телефон снимал ещё сорок секунд пол и кота.
Видео набрало четыреста тысяч просмотров за неделю.
Подписчиков стало девять тысяч. Фёдор сидел с телефоном и не мог оторваться.
— Ты понимаешь? — говорил он. — Девять тысяч.
— Я понимаю, что у нас упал штатив.
— Именно! Именно это! Людям нужно вот это.
— Людям нужно, чтобы у нас что-то падало.
— Ну да. Это жизнь.
— Это не жизнь, это ремонт.
Дальше пошло по накатанному. Фёдор начал искать, что снять: то, что «залетит». Он покупал торты и ронял их — Диана сказала, что больше не будет участвовать в порче еды. Он снимал, как кот ест, как кот спит, как кот идёт. Он снимал, как они ссорятся из-за того, что он снимает.
Это, кстати, оказалось самым популярным: «Фёдор, вы с женой нормально общаетесь, не наиграно».
Реклама пришла в июне: фирма, выпускающая сухарики, предложила пятнадцать тысяч за видео. Фёдор согласился и снял, как они с Дианой едят сухарики на балконе. Ролик получился мёртвый, потому что оба старались, и всем было видно.
— Я больше не могу играть, — сказала Дина.
— Никто не играет.
— Я играю. Я вчера двадцать минут выбирала футболку, чтобы надеть её перед камерой. Я тридцать пять лет не выбирала футболку.
К августу в доме стало хуже. Их старшая дочь сказала, что в школу приходил мальчик и сказал, что видел её папу в интернете, и это было неприятно. Младший сказал, что ему не нравится, когда папа снимает и говорит «скажи что-нибудь». Тёща позвонила и попросила «убрать, наконец, эту камеру», потому что её подруги в курсе, что у её зятя канал, и это — «всё, что они теперь обсуждают».
В сентябре Диана сказала:
— Фёдор, я хочу одну вещь.
— Какую?
— Я хочу, чтобы ты один раз снял видео, где ничего не происходит.
Он не понял. Она объяснила:
— Мы сидим, разговариваем, ничего не падает, никто не ест сухарики. Просто вечер.
Фёдор снял. Двадцать три минуты: они на кухне, чайник, разговор про то, что надо починить балконную дверь, потом про то, что мать звонила, потом дочь вошла и спросила про домашку. Ничего не происходило.
Видео посмотрели полторы тысячи человек. Комментариев было двенадцать.
Через неделю Фёдор удалил канал.
Он не объяснил подписчикам почему, просто закрыл, и три дня ходил мрачнее тучи, и Диана боялась, что он пожалеет и вернётся. Он не вернулся.