Часть 3.
Фитц поперхнулся воздухом.
— Вы знали Коулсона? — выпалил он, и в его голосе смешались недоверие, острая тоска и что-то ещё, похожее на ревность. — Откуда? Как? Он никогда не упоминал...
Симмонс шагнула вперёд, инстинктивно заслоняя собой чертежи «шумной игрушки», разложенные на столе:
— Директор Коулсон был директором Щ.И.Т.а, — медленно проговорила она, и её взгляд метался между стариком и мальчишкой. — Но не «только». Он был... многим. Для многих. И если вы знали его, то должны понимать, что просто так сюда не попадают. Никто не знает, где находится Маяк. Кроме тех, кому положено.
Она замолчала, ожидая объяснений. Гарри переступил с ноги на ногу и покосился на Дамблдора — в его глазах читалось лёгкое узнавание, словно он уже понял что-то важное про этих двоих в лабораторных халатах:
- Фил, объясните же им! - Дамблдор в упор посмотрел на портрет.
На несколько секунд в лаборатории воцарилась полная тишина — только генератор гудел где-то в недрах базы. Фитц и Симмонс переглянулись. Старик обращался к портрету. К портрету, который...
А потом случилось то, от чего у Джеммы Симмонс перехватило дыхание, а Лео Фитц выронил гаечный ключ, и тот со звоном покатился по бетонному полу.
Портрет Фила Коулсона моргнул. Строгий костюм чуть шелохнулся. Едва заметная полуулыбка стала чуть шире. А взгляд, который всегда, казалось, следил за каждым входящим, вдруг потеплел и сфокусировался на старике в фиолетовой мантии.
— Альбус, — произнёс портрет голосом Коулсона, тем самым — спокойным, чуть суховатым, но неизменно тёплым, — Я уж думал, ты не придёшь.
Фитц открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Издал звук, подозрительно похожий на сдавленный писк.
— Он... он... — прошептала Симмонс, хватаясь за край стола. — Говорит. Портрет говорит. Лео, портрет говорит!
— Я заметил, Джемма! — голос Фитца сорвался почти на фальцет. — И он, кажется, на «ты» с... с этим... О боже, Мэй нас убьёт.
Портрет Коулсона тем временем перевёл взгляд на своих агентов — растерянных, ошарашенных, но всё ещё держащихся рядом, плечом к плечу.
— Простите, что не предупредил вас раньше, — сказал он мягко. — Это... особая магия. Та, о которой даже Щ.И.Т. не знает. Вернее, не знал. Позвольте представить вам старого друга. И, кажется, нам всем предстоит серьёзный разговор.
Дамблдор вздохнул.
— Отчаянные времена настали, раз мы здесь, — сказал он, и смешинки в его голубых глазах погасли, уступив место чему-то древнему и очень усталому. — Ваш министр передала координаты нашему министру магии через красный конверт — заклинание настолько сильное, что оно сгорает дотла сразу после прочтения. Никто, кроме прямого адресата, не может его открыть. Никто не может перехватить. Никто не может отследить. Он посмотрел на портрет Коулсона:
— Запечатал его Фил. Собственноручно. В заклинании была... его подпись. Отпечаток души, если хотите. Маглы называют это «цифровой подписью», кажется?
— Биометрический ключ, — машинально пробормотала Симмонс, и тут же прикусила язык, потому что произнесла это вслух.
Дамблдор улыбнулся ей — тепло, почти по-дедушкиному.
— Именно. Коулсон понимал, что наступают времена, когда разделение между нашими мирами станет... непозволительной роскошью. Что однажды нам придётся обратиться друг к другу. И он подготовил мост.
Гарри, всё это время молча разглядывавший лабораторию, наконец поднял глаза на Фитца и Симмонс. Его шрам, казалось, чуть пульсировал в мерцающем свете голографических экранов, но лицо оставалось спокойным:
— Мы не просто так пришли, — сказал он, и его голос прозвучал неожиданно твёрдо для пятнадцатилетнего. — Кое-что происходит. Кое-что, что угрожает и вашему миру, и нашему. Профессор Дамблдор считает, что нам нужна ваша помощь. И вы — единственные, кто может понять.
Фитц поднял гаечный ключ, который так и валялся на полу. Посмотрел на него. Потом на портрет своего бывшего директора — живого в каком-то совершенно новом, невозможном смысле. Потом на Симмонс.
— Что ж, — сказал он тихо. — Кажется, «шумная игрушка» подождёт.
Фитц поперхнулся воздухом.
— Вы знали Коулсона? — выпалил он, и в его голосе смешались недоверие, острая тоска и что-то ещё, похожее на ревность. — Откуда? Как? Он никогда не упоминал...
Симмонс шагнула вперёд, инстинктивно заслоняя собой чертежи «шумной игрушки», разложенные на столе:
— Директор Коулсон был директором Щ.И.Т.а, — медленно проговорила она, и её взгляд метался между стариком и мальчишкой. — Но не «только». Он был... многим. Для многих. И если вы знали его, то должны понимать, что просто так сюда не попадают. Никто не знает, где находится Маяк. Кроме тех, кому положено.
Она замолчала, ожидая объяснений. Гарри переступил с ноги на ногу и покосился на Дамблдора — в его глазах читалось лёгкое узнавание, словно он уже понял что-то важное про этих двоих в лабораторных халатах:
- Фил, объясните же им! - Дамблдор в упор посмотрел на портрет.
На несколько секунд в лаборатории воцарилась полная тишина — только генератор гудел где-то в недрах базы. Фитц и Симмонс переглянулись. Старик обращался к портрету. К портрету, который...
А потом случилось то, от чего у Джеммы Симмонс перехватило дыхание, а Лео Фитц выронил гаечный ключ, и тот со звоном покатился по бетонному полу.
Портрет Фила Коулсона моргнул. Строгий костюм чуть шелохнулся. Едва заметная полуулыбка стала чуть шире. А взгляд, который всегда, казалось, следил за каждым входящим, вдруг потеплел и сфокусировался на старике в фиолетовой мантии.
— Альбус, — произнёс портрет голосом Коулсона, тем самым — спокойным, чуть суховатым, но неизменно тёплым, — Я уж думал, ты не придёшь.
Фитц открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Издал звук, подозрительно похожий на сдавленный писк.
— Он... он... — прошептала Симмонс, хватаясь за край стола. — Говорит. Портрет говорит. Лео, портрет говорит!
— Я заметил, Джемма! — голос Фитца сорвался почти на фальцет. — И он, кажется, на «ты» с... с этим... О боже, Мэй нас убьёт.
Портрет Коулсона тем временем перевёл взгляд на своих агентов — растерянных, ошарашенных, но всё ещё держащихся рядом, плечом к плечу.
— Простите, что не предупредил вас раньше, — сказал он мягко. — Это... особая магия. Та, о которой даже Щ.И.Т. не знает. Вернее, не знал. Позвольте представить вам старого друга. И, кажется, нам всем предстоит серьёзный разговор.
Дамблдор вздохнул.
— Отчаянные времена настали, раз мы здесь, — сказал он, и смешинки в его голубых глазах погасли, уступив место чему-то древнему и очень усталому. — Ваш министр передала координаты нашему министру магии через красный конверт — заклинание настолько сильное, что оно сгорает дотла сразу после прочтения. Никто, кроме прямого адресата, не может его открыть. Никто не может перехватить. Никто не может отследить. Он посмотрел на портрет Коулсона:
— Запечатал его Фил. Собственноручно. В заклинании была... его подпись. Отпечаток души, если хотите. Маглы называют это «цифровой подписью», кажется?
— Биометрический ключ, — машинально пробормотала Симмонс, и тут же прикусила язык, потому что произнесла это вслух.
Дамблдор улыбнулся ей — тепло, почти по-дедушкиному.
— Именно. Коулсон понимал, что наступают времена, когда разделение между нашими мирами станет... непозволительной роскошью. Что однажды нам придётся обратиться друг к другу. И он подготовил мост.
Гарри, всё это время молча разглядывавший лабораторию, наконец поднял глаза на Фитца и Симмонс. Его шрам, казалось, чуть пульсировал в мерцающем свете голографических экранов, но лицо оставалось спокойным:
— Мы не просто так пришли, — сказал он, и его голос прозвучал неожиданно твёрдо для пятнадцатилетнего. — Кое-что происходит. Кое-что, что угрожает и вашему миру, и нашему. Профессор Дамблдор считает, что нам нужна ваша помощь. И вы — единственные, кто может понять.
Фитц поднял гаечный ключ, который так и валялся на полу. Посмотрел на него. Потом на портрет своего бывшего директора — живого в каком-то совершенно новом, невозможном смысле. Потом на Симмонс.
— Что ж, — сказал он тихо. — Кажется, «шумная игрушка» подождёт.