– Молодой человек, а шо это вы здесь паркуетесь на своем драндулете, как у себе дома?
- Так потому шо, почти, у себе дома...
- «Почти», в Одессе не считается... Вы чейный?
- Я тети Цилин...
- Циля! Этот шлимазл твой?
- Мой!
- А драндулет чейный?
- Евойный...
- Ну и кто это?
- Здрасьте! Это ж Додик...
- Вот этот шикарный юноша, тот самый сопливый Додик, которого тибе привозили с Бердичева для покушать?
- Ну!
- Ай, какой вырос! А он до нас надолго? А то у миня есть троюродная племянница...
- Это на потом... Софа, вам базар делать надо?
- Ну! И шо?
- Так нас могут подвезти...
- А взад?
- И взад тоже...
- Шикардос... Додик, а ну-ка побибикай, шоб все соседи сдохли с зависти, особенно Фира... Ой, Циля, а мы можем проехать медленно мимо лавочки этого адиета, который Ефим Наумович.....шоб ему стало грустно от нашего шикарного вида?
- Додик, мы можем тама проехать?
- Тетя Циля, для вас....я могу все шо завгодно, тока если это не нарушает правила движения...
- Во-во....не-не....нарушать нам не надо...
- Софочка, а шо вам надо на базаре?
- Ойц, в принципе ничего...
- А чо вы поехали?
- Здрасьте! А дули покрутить... Я ж на машине...." По городу Одессе, на белом Мерседесе, в зелёной шляпе с розовым пером....красуясь и фасоня катила тетя Соня, купив себе машину за бугром....." Ты м тыч....ты ды дым.....пара ра ра рам....ля ля ля... )))
Автор: Марина Гарник
Хвали! Даже если хочется плакать!
Скажу честно — я родителям не помогала.
Точнее, когда-то, в очень раннем возрасте я пыталась, но им это не нравилось. Не нравилось, когда я плевала на носовой платок и «до блеска» терла окна на кухне. «Только вчера все отмыла, — горько вздыхала мама, — а теперь все заново! Шла бы ты лучше играть».
Не нравилось, когда я мыла холодной водой посуду, и она оставалась жирной. «Отойди, я лучше сама», — подталкивала меня мама к выходу. Не нравилось, когда я садилась лепить с ней пельмени и «переводила» половину теста и мяса. «Не мешай!», — сердилась она.
Нет, мама не хотела меня обидеть. Она хотела как лучше. Сделать все быстрее и идти со мной гулять. У нее было еще столько дел! И я перестала мешать. Я вообще перестала что-то пытаться делать по дому. Это она мне рассказывала уже тогда, когда я стала взрослой. «Если бы все вернуть назад!», — вздыхает она сейчас. Я и готовить, собственно, научилась только когда вышла замуж. Одна моя подруга до сих пор вспоминает, как я звонила ей и шептала в трубку, чтобы муж не слышал: «Оль! Скажи, как варить бульон».
А еще помню, свекровь, бабушка Катя, женщина простая, выросшая в деревне, в многодетной семье, как-то сказала мне: «Пусть всегда помогают, даже если мешают. И хвали! Хвали! Даже если от помощи хочется плакать!». Я видела, как она хвалила внучек, когда они помогали ей жарить котлеты, и весь стол, кухня, занавески, об которые кто-то вытер в кулинарном запале руки, были в фарше.
— Смотри, это Сонечка (наша вторая) полностью сама приготовила, — показывала мне бабушка Катя какие-то бесформенные угольки. А потом на радость внучке героически их съела. Все, до единого! И на ее лице не дрогнул ни один мускул. А я с ужасом смотрела на нее и думала: «Отравится или нет? Вроде жива…».
Она хвалила их, когда они сами накрывали на стол для чаепития и разливали по блюдечкам варенье. Приглашали ее к столу, она садилась на табуретку и понимала, что ее новая юбка прилипла. И что варенье не только на этой табуретке, но и на полу.
— Какой у вас вкусный чай, — нахваливала бабушка Катя.
— Можно еще вареньица?
— Можно! — радовалась Дуня (третья) и тут же переворачивала полбанки на стол.
Бабушка со слезами на глазах хвалила их, когда они помогали ей на даче полоть сорняки и выпалывали половину клубники.
— Какие молодцы, — незаметно вытирая глаза, говорила она. — Не грядка, а паркет. Ни одной травинки.
И дочки радовались… Как же они радовались! И как хотели еще помогать. Кричали наперебой: «Бабушка, что еще для тебя сделать?». А она улыбалась. И как им нравится помогать второй своей бабушке, моей маме, лепить пельмени. Ей уже не волнует, что девчонки «переведут» фарш с тестом. Наверное, это приходит с годами.
Не буду делать глубокомысленных выводов и рассказывать, как нужно воспитывать детей. Каждая мама знает сама. Да и не помудрела я пока для этого. Но жизнь сделала все за меня: у нас четверо детей, и ясно, что без их помощи я просто не справлюсь. Да, пока они научатся, я выпью не один пузырек валерьянки, но другого пути, видимо, нет.
Кстати, старшая Варя уже может все! Она моя главная опора и поддержка. Правда, научила ее этому не я. Просто когда рождались ее младшие сестренки, ей пришлось многое делать самой. И ей это нравилось. Детям вообще важно чувствовать, что они могут нам помочь и сделать что-то «взрослое».
Мне проще самой погладить белье, чем доверить его Соне, которая преданно заглядывает мне в глаза:
— Мама, а можно я?
— Да, можно!
Как же она сияет. Она же гладит, как взрослая! И тут же прожигает дыру на своей кружевной блузке. А я… Я почти взрываюсь и хочу отнять у нее утюг… но вспоминаю слова моей мамы: «Если бы вернуть все назад!» И бабушки Кати: «Хвали! Даже если хочется плакать!». ♥️
Елена Кучеренко
В подъезде нашего дома живет бабушка.
Бабушка Люба. Ей 97 лет.
Милая, приятная старушка, всегда в хорошем настроении, улыбчивая и приветливая. Для меня она — Просветленный Лидер.
Спокойно! Я в с своём уме, и не падала ниц, когда видела её, сидящей на скамеечке около подъезда. Объясню почему я так думаю.
Сначала бабушка Люба украсила подоконники на нашем этаже в нашем подъезде горшками с цветами. Красиво. На следующий день самые яркие цветы, те, что с бутонами, украли, и около метро можно было увидеть прытких торговцев с горшками с бабушкиными цветами. Соседи решили поставить замок и домофон на входную дверь. А она повесила на стены рамки с изречениями великих, пробуждающие совесть и действующие, как заповеди. И снова поставила цветы на подоконник. Уютно.
В подъезд стали проникать шумные подростки. Бабушка Люба вышла и … предложила им воды или чаю. Они долго смеялись. Пообрывали цветы, и перевернули рамки.
На следующий день, она снова поставила цветы, вернула рамкам прежний вид и положила на подоконник книги. Классику. Пришли подростки. Галдели, шумели. Она вышла и … предложила им чаю со своими плюшками, аппетитными и вкусно пахнущими. Ребята не смогли отказаться. И даже уволокли с собой книги с обещанием прочитать. Цветы они не тронули, рамки тоже.
На следующий день она вынесла пластиковую бутылку с водой, чтобы каждый, кто решил позаботиться о цветах, смог полить. И … новые книги. Вечером пришли подростки, обливали друг друга водой, хохотали и галдели. Бабушка снова вышла к ним и предложила чаю, плюшек, забрала бутылку, наполнила её водой и попросила их полить цветы.
Ребята стали приходить в подъезд каждый день, соседи возмущались, даже как-то вызвали милицию, но бабушка сказала, что это мол к ней, её ученики пришли за книжками, раздала при милиционерах книги растерянным подросткам и проводила милицию «С богом!».
В подъезде появился шкаф с книгами. И рядом объявление: «Просьба! Если есть у вас дома интересные и важные книги, уже прочитанные вами, поделитесь! Будьте добры! А те, кто взял почитать, пожалуйста, верните для тех, кому так же это может быть нужно и важно!» Шкаф заполнился книгами.
Цветы появились на подоконниках на всех этажах. Красивые рамки с цитатами тоже. Каждый вечер входную дверь в подъезд стали оставлять открытой. Вечером можно было увидеть на лестницах подростков, читающих книги. Бабушка положила на подоконник несколько фонариков, чтобы им было удобнее читать. Дети сидели в подъезде с включенными фонариками, и в нем было светлее, чем обычно.
Бабушка умерла. На первом этаже нашего дома открыли Клуб для детей и подростков. С библиотекой и цветами на подоконниках. Символом Клуба стал фонарик…
Автор: Ольга Плисецкая
Мне сорок пять. И только две недели назад я понял кое-что о своей маме — то, за что мне до сих пор стыдно. Я не понимаю, как мог не замечать этого раньше.
Ей восемьдесят. Она живёт одна в небольшом бежевом доме, в котором прожила почти пятьдесят лет. В том самом — с облупленными ставнями и старой бытовой техникой, которую она упорно не хочет менять, потому что, как говорит, «она ведь ещё работает».
В прошлую среду она позвонила мне и сказала:
— Денис… мне нужна помощь со списком продуктов. Ты мог бы зайти? Кажется, я начала что-то забывать.
Моя первая реакция?
Раздражение.
Дедлайны на работе.
Дела детей.
Счета на столе.
Сотни забот, тянущих меня в разные стороны.
— Просто скажи, что нужно, — ответил я. — Я всё закажу онлайн.
Она долго молчала.
А потом тихо прошептала:
— Я бы хотела, чтобы ты пришёл.
Я пришёл.
На кухне уже стояли три аккуратно сложенных пакета с продуктами.
— Мама… ты же уже была в магазине, — сказал я растерянно.
Она махнула рукой:
— Это только самое необходимое. Мне ещё кое-что нужно.
Она открыла тетрадь — ту самую, в спиральной обложке, которой пользуется годами — и протянула мне.
В списке было написано:
• виноград
• бумажные полотенца
• сливки к кофе
• компания
Во мне всё словно остановилось.
Она выглядела неловко — как ребёнок, которого застали за чем-то запретным.
— Я просто… не знала, как иначе попросить тебя прийти, — прошептала она. — Ты всегда такой занятый. Я не хотела мешать.
Эти слова — тихие и простые — ударили сильнее всего, что было за последние годы.
Моя мама.
Женщина, которая работала на двух работах и всё равно не пропускала ни одного моего школьного выступления или соревнования.
Которая хранила каждый мой рисунок.
Которая десятилетиями ставила себя на последнее место.
Она почувствовала, что должна притворяться, будто ей нужны продукты,
чтобы заслужить визит собственного сына.
Я обнял её так крепко, что она засмеялась:
— Осторожно, ты меня сломаешь.
В магазин мы так и не пошли.
Вместо этого мы сели за маленький кухонный стол с салфетками в подсолнухах — теми самыми, что лежат там ещё с девяностых.
Говорили о новом псе соседей.
О папе.
О том, как мы по нему скучаем.
Я остался дольше, чем планировал.
Пил простой растворимый кофе.
И слушал — по-настоящему слушал — так, как когда-то слушала меня она.
Перед тем как я ушёл, она проводила меня до двери и подержала за руку чуть дольше обычного.
— Ты сделал мне целую неделю, солнышко, — тихо сказала она.
По дороге домой меня не отпускала одна мысль:
Сколько раз она стояла у окна, надеясь увидеть мою машину во дворе?
Сколько раз говорила себе:
«Придёт, когда у него будет время»,
а дом отвечал ей одиночеством?
Я понял, что где-то на пути взрослой жизни —
между работой, обязанностями и шумом —
я начал относиться к ней как к пункту в расписании.
Но для неё
я никогда не был пунктом.
Я был её миром.
И всё, чего она хотела —
это час рядом с сыном
в доме, где она его вырастила.