Шальная Императрица

Девачки, я нашла свой идеальный способ медитации.

Без тибетских чаш, духовных наставников, дыхания маткой и позы лотоса, из которой меня потом придётся извлекать сотрудникам МЧС.

Я включаю сериал и открываю Wildberries.
Нет, не для покупок. Покупки предполагают деньги, ответственность и последующее объяснение самой себе, нахуя мне всё это понадобилось.
А я медитирую. Прошу не путать духовную практику с финансовой катастрофой.

Махорошие, какое удовольствие — бесцельно листать маркетплейс. Ничего не искать, ни к чему не стремиться. Просто плыть по цифровому океану, где рядом существуют шёлковая пижама, средство от плесени, серьги с жемчугом и машинка для изготовления идеальных шариков из дыни.

Не представляю, как человечество раньше ело дыню не в шариках. Моветон!

Сериал идёт своим чередом: кого-то убили, кто-то изменил жене, кто-то выяснил, что отец вовсе не отец. Я периодически поднимаю глаза, чтобы убедиться, что человечество продолжает вести себя отвратительно, и возвращаюсь туда, где некрасивые цены зачёркнуты, доставка завтра, а счастье временно доступно со скидкой 73%.

Особенно хороша моя корзина. Музей человеческой нерешительности, в котором я директор, меценат и единственный посетитель.

Здесь лежит совершенно необходимое платье. Для чего — пока неизвестно. Но когда обстоятельства сложатся, я не намерена бегать по магазинам, как неподготовленная крестьянка.

Старая графиня хочет вон ту чашечку из костяного фарфора. Гопнику понравилось кольцо на два пальца. Ну тут всё понятно: одна готовится принимать гостей, второй — объяснять, когда приём окончен.

Рядом — косметика. Господи, сколько косметики! Пептиды, кислоты, экстракты и названия, напоминающие материалы дела о незаконных биологических экспериментах.

Одни обещают сияние через семь дней. Другие — упругость через четырнадцать. Через двадцать восемь, судя по совокупности обещаний, я должна светиться в темноте и самостоятельно осуществлять фотосинтез. Прекрасно. Хоть какая-то экономия на электричестве.

И тут появляется плюшевая игрушка. Совершенно бессмысленная. Абсолютно ненужная. С такой умилительной мордой, что хочется немедленно извиниться перед ней за всё человечество. Я смотрю. Она смотрит. Любовь с первого взгляда. Никаких скрытых ожиданий и вопросов, где я вижу себя через пять лет. Господи, наконец-то здоровые отношения.

У Гофмана в «Песочном человеке» Натанаэль тоже влюбился в искусственное создание — куклу Олимпию. Кончилось скверно. Но я женщина предусмотрительная: свою плюшевую любовь немедленно отправляю в избранное. Никаких помолвок, никакого безумия. Только нежность и артикул. Сидит себе. Мягкая. Счастливая. Существо, полностью победившее экзистенциальный кризис посредством синтепона. Пусть живёт там как младшее божество. Не нужно ни кормить, ни выгуливать, ни знакомиться с его родственниками.

Шопенгауэр полагал, что человеческая воля обречена порождать страдание. Как же жаль, что у Артура не было Wildberries.

Здесь можно совершенно бесплатно обзавестись двумя сотнями желаний и ни за одно не нести ответственность.
Добавил в избранное — и отпустил. Буддизм, только с артикулами. Через час — полное умиротворение. Почти ничего не потратила и установила глубокую эмоциональную связь с плюшевым существом неопределённой биологической принадлежности. Настоящий духовный ретрит. Не вставая с дивана.

Есть, правда, одна маленькая деталь. Вообще-то я открыла Wildberries, чтобы купить гель для стирки.

Разумеется, не купила. И теперь у меня две корзины. В одной — прекрасные ненужные вещи. В другой — бельё, которое пора стирать.

Но я не расстраиваюсь. Духовного очищения я уже достигла, к физическому можно пока не приступать. И чтобы в следующий раз не забыть про стирку, я поступила как взрослая, ответственная женщина. Добавила гель в избранное.

Теперь он лежит рядом с плюшевой игрушкой. И, судя по всему, оба совершенно ошалели от моей хозяйственности.

Девачки, меня с детства занимал один фундаментальный вопрос школьного литературоведения: «Что хотел сказать автор?»

Прекрасный вопрос. Особенно если учесть, что автора зачастую уже лет двести как нет в живых, а учительница точно знает, что именно он имел в виду. Иногда мне кажется, что мировая литература держится исключительно на людях, которые с поразительной уверенностью объясняют чужие намерения.

С годами выяснилось, что проблема значительно шире литературы.Например, спорят два взрослых человека. Один пытается объяснить, что хотел сказать. Второй — что услышал. Причём оба искренни, умны, способны строить сложные синтаксические конструкции и совершенно не способны понять, почему разговор вдруг превратился в битву при Ватерлоо.

И вот здесь, махорошие, начинается самое интересное.
Потому что между «я хотел сказать» и «ты услышала» иногда располагается такое количество разрушений, что Наполеон со своими военными кампаниями выглядит мальчиком, неудачно передвинувшим мебель.

Вспомним мистера Дарси. Человек пришёл к Элизабет Беннет объясниться в любви. И умудрился в процессе так обстоятельно изложить все причины, по которым любить её было бы нежелательно, что девушка совершенно справедливо предложила ему отправиться восвояси.
Ведь он говорил о любви! О настоящем, мучительном, всепоглощающем чувстве!
Просто начал с перечня обстоятельств, делающих возлюбленную весьма сомнительным приобретением.
Я убеждена, что Дарси потом долго сидел в Пемберли и недоумевал: где именно эта женщина умудрилась обидеться? Смысл-то был прекрасный!

И вот что я вам скажу. В любви содержание фразы невозможно полностью отделить от её драматургии.

Есть огромная разница между «мне хорошо с тобой» и «я хочу быть с тобой». Обе фразы могут быть абсолютно искренними. Обе могут произноситься с нежностью. Но первая рассказывает о прекрасном состоянии говорящего, а вторая — о его выборе.

И когда женщина ещё не до конца понимает, выбрана она или просто удивительно удачно вписалась в чужую жизнь, эта разница перестаёт быть филологической. Она становится принципиальной.

Именно в такой момент обычные слова приобретают чудовищную смысловую нагрузку. Интонация, пауза, случайная оговорка — всё немедленно отправляется на внутреннюю экспертизу. Старая графиня требует тщательного анализа авторского замысла. Внутренний гопник предлагает прекратить ебать мозги и спросить прямо.

Беда в том, что прямо мы уже спрашивали. Просто выяснилось, что человеческое сердце не всегда готово предоставить исчерпывающий ответ в установленные сроки.

И нет, я не святая великомученица коммуникации. Я сама умею сказать так, что потом приходится разбирать последствия с привлечением всех заинтересованных сторон. Иногда моя собственная драматургия напоминает Шекспира, которому забыли сообщить, что никто сегодня не обязан умирать.

Но вот чего я совершенно не понимаю — зачем в разговоре с дорогим человеком непременно побеждать? Можно безупречно доказать, что твоя фраза была логична, намерения чисты, а собеседница всё неправильно истолковала. Получить полную реабилитацию, мысленно пожать себе руку и отправиться спать с сознанием собственной правоты.

Только что делать с человеком, который после этого разговора всё ещё чувствует себя неуслышанным? Я ведь не прошу обещать вечность. И не требую произносить слова, до которых человек ещё не дорос собственным чувством. Мне важно другое: чтобы, услышав мою боль, он не спешил доказывать отсутствие злого умысла.

Потому что иногда нужно не объяснить, почему ты не хотел ранить, а заметить, что всё-таки ранил.

В конце концов, мистер Дарси получил свой счастливый финал не тогда, когда окончательно доказал Элизабет, что она неправильно поняла его первое признание. А когда сумел услышать.

И знаете, что меня особенно восхищает? Для этого ему даже не понадобилось выигрывать спор. Оказалось достаточно полюбить женщину чуть сильнее, чем собственную правоту.