О Счастье - просто

Неси свой крест!!! Не говори, что тяжко…
Кому-то в этот миг в сто раз сложней…
Но не носивши ближнего рубашку,
Судить его грехи вовек не смей…
Не истоптав в его лаптях дорогу,
Ты о его ошибках не суди…
Носи в себе не гнев на мир, а Бога…
И даже если нету сил — иди!

Неси свой крест, когда тоска сжимает
Твоё больное сердце до крови…
Когда тебя уныние съедает,
И, кажется, что в мире нет любви,
Себе тверди, что счастье есть на свете,
Ведь это не обман, и есть оно…
К примеру, мама, дом, семья и дети…
Любовь всегда со счастьем заодно!

Неси свой крест, когда друзья стреляют
В твою больную спину, в трудный час…
Так Бог тебя от тех освобождает,
Кто мог предать больнее в сотни раз…
Когда ты хочешь новую квартиру,
Кричишь «Молитвы Богу не слышны»,
Он сделает, что ты захочешь мира
В стране, что погибает от войны!

Неси свой крест!!! Чужой не примеряя…
Как стать дельфином птицу не учи…
Но если миллион свечей сгорает,
То их спасёт огонь одной свечи…
Вот так и ты, тепла отдай немного,
И ничего не требуя вернуть,
Почувствуешь, как много в сердце Бога…
А хочешь быть счастливым, значит — будь…

Ирина Самарина-Лабиринт

урил голову, запустил пятерню в волосы, собрал их с силой в кулак, словно оторвать хотел, затем вскинул вихры и смело посмотрел на Пелагею:
– Я, мать, друг сына твоего. Вместе разбойничали, в одной колонии срок отбывали, разом решили с прошлым порвать и поехали в Сибирь. Мечтал Фёдор деньги заработать и к тебе приехать чистым и не нищим. Работали за троих – копеечку к копеечке складывали. Мечтал он дом новый построить. Меня с собой звал. Мы с ним, как братья были, да и лицом схожи. А меня ведь тоже Фёдором нарекли.

Пелагея слушала, подперев ладонью щёку, и покачивала головой.
– «Чистым, – запало слово в душу. – Значит, не до конца пропал. И мать помнил – не совсем отбился в своём лиходействе», – подумала она.
А вслух упрекнула, не сдержалась:
– Долго, однако, вы добирались. То, что чистым домой хотел вернуться – хорошо!.. А деньги и у нас можно было бы заработать. Голова его бедовая!.. Всегда думал наперекосяк. И не успел, не доехал...

– Надорвался Фёдор. Как понял, что немного ему осталось, придумал поменяться нам документами и жизнями прошлыми, – продолжал гость. – Рассчитались мы с работой, деньги в один мешок сложили и поселились недалеко от Абакана. Вот тогда мне Федя и рассказал всё подробно и о тебе, мать, и о соседях. И всю свою жизнь, как на духу выложил. Там же и похоронил его этой зимой. К тебе долго добирался. Стрёмно было, но слово другу дал, что дом сделаю и тебя до последних дней не брошу – сыном вместо Федьки стану. – Фёдор прямо смотрел Пелагее в глаза.
Встал, засуетился:
– Сейчас, только вещи соберу.

– Ты погоди, вещи-то собирать. Скажи, почему в дом родной не поехал?
– А у меня его отродясь не бывало, как и матери.
– Так не должно быть. Бобыль, значит.
– Один, как перст на этой земле.
– Ответь тогда, что ж я не так сделала? Вот ты пошёл по кривой дорожке – так направить было некому. А мой Федя, почему?
– Да, нас там… на той кривой дороге… разных сословий много. Доля, видать, такая. И тебе, и ему, и мне.

Они надолго замолчали…
– Ну, а раз доля такая, иди, сын, продолжай работать. На ужин тесто поставлю. Любишь пирожки-то?
Фёдор подошёл, взяв за плечи, неловко поцеловал в морщинистую щёку.
«Маленькая, худенькая – в чём только такая большая душа помещается?» – подумал он и шмыгнул носом, предательски повлажнели глаза.
– Ты скажи мне, Фёдор мой не был?.. – до чего же трудно давался вопрос, мучивший её всю жизнь. – Убийцей?
– Нет, мать. Оговорили его. Не свой срок мотал. Грабежом промышляли, но чтобы убивать – такого не было. Да и воровали мы не у бедных.
– Всё едино грех, – но отлегла от сердца боль, что давила тяжёлым валуном с тех пор, как вышла из зала суда.
Сыну верила, но свидетельские показания внесли сомнение в душу. Оно терзало и не отпускало…

Так и коротали вместе дни старые, побитые жизнью Пелагея с Фёдором – мать и сын. Доживали свой век в тепле и покое в обновлённом доме и поминали архаровца Федьку, чтобы на том свете ему не было холодно от содеянных при жизни гнусных дел.

***
Выкапывать картошку, как обычно, приехал внук. Не удержался, сказал Пелагее:
– Значит, когда я предлагал дом отремонтировать, ты отказывалась. Говорила, что не надо тебе.
– А мне и сейчас не надо. Это им обоим – Фёдорам моим потребно...
Внук не понял, но промолчал.
А сам подумал:
«Бабка-то совсем стара стала. Заговаривается. Откуда у нее два Федора образовалось…»

Людмила Колбасова

радостью поделиться да попросила баньку затопить – Феденьке помыться.
Соседи рады за Пелагею, но Федьку побаиваются. Вдруг опять за старое возьмётся. В селе спокойно сейчас, калитки от своих не закрывают, а чужие здесь не ходят.

В избе стол накрыла. Еда простая – деревенская. Картошка рассыпчатая с жареным луком дымится в большой миске посередине стола. Капуста квашеная, огурчики и грибочки солёные. Сало толстое да графинчик самогонки – чистой, как слеза. Соседка дала, чтобы сыночка встретила честь по чести.

Федя свои гостинцы достаёт: колбаса копчёная, тушёнка, сыр диковинный – круглый, что мяч, конфеты в ярких обёртках. Пелагея смотрит – счастью своему не верит. Дождалась своего архаровца, как в сердцах раньше звала.
– Ты надолго, сынок?
– Навсегда, мать. Отгулял я своё.
Хочет Пелагея расспросить, но понимает, что не надо торопить. Хотя и сам кругом виноват, но сердце матери любит и страдает. Чем бедовее, тем пуще за него душа болит.

Утром следующего дня Фёдор всё вокруг избы ходил, присматривался. А к обеду в город уехал. Молчит, говорит мало. Глядит на мать, улыбается.
А Пелагея никак Федьку не узнаёт. Вроде бы он, а вроде и нет. Вот до чего лиходейство да тюрьма человека доводят. Ему лет-то всего чуть более шестидесяти, а старик стариком.

Грузовик стройматериалов привёз. Весь двор завалил.
«Дом будем ремонтировать. Забор новый поставим. Негоже в такой халупе доживать. Заживём, как короли», – и радуется.
– Деньги, где взял?! На ворованные не позволю! – Пелагея встала у крыльца, руки в стороны развела. – Гвоздя чужого в дом вбить не дам!
– Что ты, мать? – Фёдор обнял старушку. – Вот, смотри.
Разволновался, аж руки затряслись, книжку трудовую показывает:
– На стройке трудился. Верь мне. Я бы к тебе с ворованным не пришёл. Знал, что погонишь.
Пелагея хоть и видит плохо, но разглядела и фамилию, и имя сынка.
– Ну, и будет, ремонтируй, – махнула рукой и подивилась. – Надо же, трудовая книжка.

Так и зажили. Соскучились руки у мужика по домашней работе. Только солнышко встанет, он во двор спешит. Раствор мешает, доски строгает, краску разводит. Работает ловко, да всё песни напевает. Как-то соскабливал старую краску с дома и кусочек ему в глаз попал.
«Ёкарный бабай, – зажмурившись, спустился с лестницы. – Посмотри, мать».
И опять с песней за работу...

Смотрела на работающего Фёдора и всё глубже осознавала необратимую потерю Пелагея. Леденящим страхом сковало душу и острое неподъёмное, необъяснимое ощущение вдруг навалившегося горя подкашивало ноги.
А Фёдор дом покрасил и с фасада, что на улицу смотрит, лебедей нарисовал. Пелагея обречённо покачала головой и, смахнув слезу, в церковь пошла.
– Батюшка, отслужи заупокойную по моему Феденьке.
– В своём ли уме, Пелагеюшка?.. – отец Михаил в изумлении поднял брови. – Федя-то твой на всё село стучит, раньше петухов встаёт.
– Чужой он. Федя мой ни песен не пел, ни кисть в руках не держал. А уж, ежели бы, что в глаз попало, то не «бабая» вспомнил, а всех чертей с матами собрал.
Заплакала старушка, да горько так: «Сразу ведь его не признала».

– Погоди-ка, может, лихой человек у тебя живёт? В милицию позвонить?
– Может и лихой. Но ко мне с чистыми помыслами, с добротой. Родной сынок так не почитал. А Федю он знал. Хорошо знал. Всё ведает из самого детства. Я позабыла, а ему известно.
– Может, всё-таки это твой Федя?
– Не мой. Нет Феди на этом свете. Поминай. Только ни одной душе не говори. Считай, исповедалась я тебе.

Дома чёрный платок надела. Кофту тёмную.
– Ты чего, мать, в траур обрядилась?
– Шибко пыльно у нас в белом ходить.
Пелагея понимала, что разговор неизбежен, но в глубине души боялась его. Страшно было расстаться с человеком, который хорошо знал её Фёдора. И сердцем чувствовала, что не просто так незваный гость появился в ее доме.
– Останься, разговор есть, – как-то предложила она после обеда.
Фёдор догадался, о чём речь пойдёт. Мурка запрыгнула к нему колени. Не любила рук, а к Фёдору привязалась.

– Кто ты, мил-человек? Как звать тебя? И где сын мой похоронен?
Федя пон

#наночьглядя

Мать

– Киса-киса, – звала бабка Пелагея. – Куда же ты опять запропастилась?
Маленькая сухонькая старушка в белом платочке стояла на деревянном крылечке с тремя покосившимися ступенями и глядела окрест.
Её дом на окраине села, был самым обветшалым. Редко, где проглядывала ещё не до конца облупившаяся зелёная краска, крошился и просел фундамент, покосились оконные рамы.
Внук – сын покойной дочки, как наведывался – всё предлагал ремонт сделать. Как-то рабочих привёз, в день крышу починили, крылечко подремонтировали, но Пелагея просила больше не затеваться. Уж больно ей утомительно всё это было.
«Дай мне, внучек, спокойно дожить, как есть», – просила она.
Он возражал, заботясь о бабке, в город к себе звал.

У него в районе дом большой – места всем хватит. И жена его – Настёна – добрейшая душа.
Но не могла Пелагея уехать: «А как Фёдор вернётся? Я же обещала дождаться».
Фёдор – это младшенький. Это её боль и горе.
Трое деток было у Пелагеи. Старшенький Алёшка военным стал, да погиб на учениях, не успев жениться. Дочку Полину болезнь забрала. Но хоть замужем побывала и сыночка успела вырастить.

А вот Федя рано пошёл по кривой дорожке. И в кого только такой горячий уродился?
Драться начал, как только ходить научился. Как, что не по его: ревёт, аж зубами скрипит от злости, всё вокруг раскидает, ногами топает.
Пелагея с ним и лаской, и ремнём – ничего не помогало. А как подрос – подворовывать начал.
Плакала мать: «В голодные годы ни одного колоска с поля не принесла. Вовек ничего чужого не брала. Был бы отец…».
Но отца война – проклятая не пощадила.

И понеслось!..
Колония за колонией: для несовершеннолетних, общего, а потом и строгого режима. То кража, то разбой. А последний срок за убийство дали.
Федя решительно отказывался, но никто ему не верил. А мать поверила. К следователю ходила.
Тот выслушал:
– Вы – мать. Я понимаю, но факты говорят об обратном.
– Вот именно, я – мать!.. Я чувствую его, знаю. Не убивал он. Ищите.

Но никто не искал. Посадили её Фёдора на десять лет. С тех пор минуло уже… дай Бог памяти, почти четверть века.
«Мать, не убивал я. Ты верь мне. И дождись!» – просил он прощения, сидя за решёткой в зале суда, и вытирал глаза крупной мужицкой ладонью, оставляя рубцы на сердце матери.
Вот она и ждала. Разве могла уехать?
А от сыночка за все время ни единой весточки.

Сельчане жалели Пелагею:
«Поезжай в город. Поживёшь королевой. Уж сколько тебе мучиться? Одна в селе за водой ходишь на другую улицу».
Кто посмелее, в глаза говорили, что зря Федьку ждёт – сгинул уж давно где-то.
А она не обижалась. Сердцем чувствовала, что живой. Ждала и верила.

Да вот этой зимой стал вдруг во сне приходить. Маленьким…
Заберётся к ней на колени:
«Мамка, согрей меня. Замёрз я».
Обнимет, душа замрёт от счастья и… просыпается.
Страх закрался в сердце. Пошла к отцу Михаилу.
«Сны – они от лукавого, – научал тот. – Не бери в голову. Молись».
И весь сказ…

– Киса-киса, Мурочка, – звала Пелагея и, устремив взгляд вдаль, осеклась на полуслове.
«Федя», – выдохнула и побежала навстречу.
Платок скинула, седые жидкие волосёнки растрепались. Плюшевый жакет расстегнула на ходу, длинная юбка путается в ногах.
Добежала и упала на руки потрёпанного мужика с рюкзаком за плечами.
– Сынок! – обняла, чуть дыша.
Торопливый шаг больных старых ног и бегом-то не назовёшь, но вместе с волнением лишил он Пелагею сил последних.
Поднял Фёдор мать на руки, как ребёнка, и понёс в избу…

Смотрит она на седого, в глубоких морщинах, изнурённого пожилого человека с большими заскорузлыми руками в наколках и почерневшими ногтями, и совсем не узнаёт своего Феденьку.
А мужчина улыбается, гостинцы, подарки достаёт из рюкзака:
– Держи, мать, – и накидывает на плечи большую пуховую шаль и платок Павлово-Посадский из тонкой шерсти в диковинных узорах.
Пелагея и так слаба глазами была, а тут от волнения вообще ничего не видит.
Да слёзы, что годами копила, так и льются, так и льются…

– Что ж это я сижу, глупая, – спохватилась и заметалась по избе.
К соседям забежала

будь женщиной, которую боятся потерять.
создавай сама себе настроение, точки опоры и ориентиры.
верь в свои силы и в то, что ничего не бывает зря.
побеждай тихо — пусть это всех шокирует.

четко уясни, какой жизни ты достойна,
будь разборчивей в тех, с кем решаешь быть откровенной,
будь адской, сложной и непристойной.
делай музыку громче и плюй на чужое мнение.

вместо того чтоб держаться за тех, кто тебя подводит,
а потом писать о них в своих монологах,
подведи глаза,
накрась губы,
вдыхай глубже свою свободу,
и не жди от людей слишком многого.

надень любимый сарафан из льна в горошину,
не забывай, какая в тебе затаилась смелость.
есть в мире вещь одна из самых сложных —
не вернуться туда,
куда так хотелось.

будь внимательней, с кем делишь свою постель,
чтоб потом не рыдать, обхватив колени.
не стоит посвящать свою жизнь тем,
кто не стоит минуты твоего времени.

не дари кому попало свою нерастраченную нежность,
оставайся одна, пока не встретишь того, с кем можно провожать закаты,
кому будет интересно, что в твоей душе, а не под одеждой,
будь всегда выбором, а не вариантом.

да хоть исколеси весь мир, хоть поверь в бога,
приходи к монахам слушать, какие бывают иные миры.
молись в горных храмах, набей буддистский иероглиф —
все, что ты ищешь, уже у тебя внутри.

не давай пустых клятв и вторых шансов,
вылезай из старых платьев,
неудобных отношений,
муторных депрессий.
а еще, конечно же,
улыбайся.

ты же знаешь, как это всех бесит.

Анна Захарова