радостью поделиться да попросила баньку затопить – Феденьке помыться.
Соседи рады за Пелагею, но Федьку побаиваются. Вдруг опять за старое возьмётся. В селе спокойно сейчас, калитки от своих не закрывают, а чужие здесь не ходят.
В избе стол накрыла. Еда простая – деревенская. Картошка рассыпчатая с жареным луком дымится в большой миске посередине стола. Капуста квашеная, огурчики и грибочки солёные. Сало толстое да графинчик самогонки – чистой, как слеза. Соседка дала, чтобы сыночка встретила честь по чести.
Федя свои гостинцы достаёт: колбаса копчёная, тушёнка, сыр диковинный – круглый, что мяч, конфеты в ярких обёртках. Пелагея смотрит – счастью своему не верит. Дождалась своего архаровца, как в сердцах раньше звала.
– Ты надолго, сынок?
– Навсегда, мать. Отгулял я своё.
Хочет Пелагея расспросить, но понимает, что не надо торопить. Хотя и сам кругом виноват, но сердце матери любит и страдает. Чем бедовее, тем пуще за него душа болит.
Утром следующего дня Фёдор всё вокруг избы ходил, присматривался. А к обеду в город уехал. Молчит, говорит мало. Глядит на мать, улыбается.
А Пелагея никак Федьку не узнаёт. Вроде бы он, а вроде и нет. Вот до чего лиходейство да тюрьма человека доводят. Ему лет-то всего чуть более шестидесяти, а старик стариком.
Грузовик стройматериалов привёз. Весь двор завалил.
«Дом будем ремонтировать. Забор новый поставим. Негоже в такой халупе доживать. Заживём, как короли», – и радуется.
– Деньги, где взял?! На ворованные не позволю! – Пелагея встала у крыльца, руки в стороны развела. – Гвоздя чужого в дом вбить не дам!
– Что ты, мать? – Фёдор обнял старушку. – Вот, смотри.
Разволновался, аж руки затряслись, книжку трудовую показывает:
– На стройке трудился. Верь мне. Я бы к тебе с ворованным не пришёл. Знал, что погонишь.
Пелагея хоть и видит плохо, но разглядела и фамилию, и имя сынка.
– Ну, и будет, ремонтируй, – махнула рукой и подивилась. – Надо же, трудовая книжка.
Так и зажили. Соскучились руки у мужика по домашней работе. Только солнышко встанет, он во двор спешит. Раствор мешает, доски строгает, краску разводит. Работает ловко, да всё песни напевает. Как-то соскабливал старую краску с дома и кусочек ему в глаз попал.
«Ёкарный бабай, – зажмурившись, спустился с лестницы. – Посмотри, мать».
И опять с песней за работу...
Смотрела на работающего Фёдора и всё глубже осознавала необратимую потерю Пелагея. Леденящим страхом сковало душу и острое неподъёмное, необъяснимое ощущение вдруг навалившегося горя подкашивало ноги.
А Фёдор дом покрасил и с фасада, что на улицу смотрит, лебедей нарисовал. Пелагея обречённо покачала головой и, смахнув слезу, в церковь пошла.
– Батюшка, отслужи заупокойную по моему Феденьке.
– В своём ли уме, Пелагеюшка?.. – отец Михаил в изумлении поднял брови. – Федя-то твой на всё село стучит, раньше петухов встаёт.
– Чужой он. Федя мой ни песен не пел, ни кисть в руках не держал. А уж, ежели бы, что в глаз попало, то не «бабая» вспомнил, а всех чертей с матами собрал.
Заплакала старушка, да горько так: «Сразу ведь его не признала».
– Погоди-ка, может, лихой человек у тебя живёт? В милицию позвонить?
– Может и лихой. Но ко мне с чистыми помыслами, с добротой. Родной сынок так не почитал. А Федю он знал. Хорошо знал. Всё ведает из самого детства. Я позабыла, а ему известно.
– Может, всё-таки это твой Федя?
– Не мой. Нет Феди на этом свете. Поминай. Только ни одной душе не говори. Считай, исповедалась я тебе.
Дома чёрный платок надела. Кофту тёмную.
– Ты чего, мать, в траур обрядилась?
– Шибко пыльно у нас в белом ходить.
Пелагея понимала, что разговор неизбежен, но в глубине души боялась его. Страшно было расстаться с человеком, который хорошо знал её Фёдора. И сердцем чувствовала, что не просто так незваный гость появился в ее доме.
– Останься, разговор есть, – как-то предложила она после обеда.
Фёдор догадался, о чём речь пойдёт. Мурка запрыгнула к нему колени. Не любила рук, а к Фёдору привязалась.
– Кто ты, мил-человек? Как звать тебя? И где сын мой похоронен?
Федя пон