урил голову, запустил пятерню в волосы, собрал их с силой в кулак, словно оторвать хотел, затем вскинул вихры и смело посмотрел на Пелагею:

– Я, мать, друг сына твоего. Вместе разбойничали, в одной колонии срок отбывали, разом решили с прошлым порвать и поехали в Сибирь. Мечтал Фёдор деньги заработать и к тебе приехать чистым и не нищим. Работали за троих – копеечку к копеечке складывали. Мечтал он дом новый построить. Меня с собой звал. Мы с ним, как братья были, да и лицом схожи. А меня ведь тоже Фёдором нарекли.

Пелагея слушала, подперев ладонью щёку, и покачивала головой.
– «Чистым, – запало слово в душу. – Значит, не до конца пропал. И мать помнил – не совсем отбился в своём лиходействе», – подумала она.
А вслух упрекнула, не сдержалась:
– Долго, однако, вы добирались. То, что чистым домой хотел вернуться – хорошо!.. А деньги и у нас можно было бы заработать. Голова его бедовая!.. Всегда думал наперекосяк. И не успел, не доехал...

– Надорвался Фёдор. Как понял, что немного ему осталось, придумал поменяться нам документами и жизнями прошлыми, – продолжал гость. – Рассчитались мы с работой, деньги в один мешок сложили и поселились недалеко от Абакана. Вот тогда мне Федя и рассказал всё подробно и о тебе, мать, и о соседях. И всю свою жизнь, как на духу выложил. Там же и похоронил его этой зимой. К тебе долго добирался. Стрёмно было, но слово другу дал, что дом сделаю и тебя до последних дней не брошу – сыном вместо Федьки стану. – Фёдор прямо смотрел Пелагее в глаза.
Встал, засуетился:
– Сейчас, только вещи соберу.

– Ты погоди, вещи-то собирать. Скажи, почему в дом родной не поехал?
– А у меня его отродясь не бывало, как и матери.
– Так не должно быть. Бобыль, значит.
– Один, как перст на этой земле.
– Ответь тогда, что ж я не так сделала? Вот ты пошёл по кривой дорожке – так направить было некому. А мой Федя, почему?
– Да, нас там… на той кривой дороге… разных сословий много. Доля, видать, такая. И тебе, и ему, и мне.

Они надолго замолчали…
– Ну, а раз доля такая, иди, сын, продолжай работать. На ужин тесто поставлю. Любишь пирожки-то?
Фёдор подошёл, взяв за плечи, неловко поцеловал в морщинистую щёку.
«Маленькая, худенькая – в чём только такая большая душа помещается?» – подумал он и шмыгнул носом, предательски повлажнели глаза.
– Ты скажи мне, Фёдор мой не был?.. – до чего же трудно давался вопрос, мучивший её всю жизнь. – Убийцей?
– Нет, мать. Оговорили его. Не свой срок мотал. Грабежом промышляли, но чтобы убивать – такого не было. Да и воровали мы не у бедных.
– Всё едино грех, – но отлегла от сердца боль, что давила тяжёлым валуном с тех пор, как вышла из зала суда.
Сыну верила, но свидетельские показания внесли сомнение в душу. Оно терзало и не отпускало…

Так и коротали вместе дни старые, побитые жизнью Пелагея с Фёдором – мать и сын. Доживали свой век в тепле и покое в обновлённом доме и поминали архаровца Федьку, чтобы на том свете ему не было холодно от содеянных при жизни гнусных дел.

***
Выкапывать картошку, как обычно, приехал внук. Не удержался, сказал Пелагее:
– Значит, когда я предлагал дом отремонтировать, ты отказывалась. Говорила, что не надо тебе.
– А мне и сейчас не надо. Это им обоим – Фёдорам моим потребно...
Внук не понял, но промолчал.
А сам подумал:
«Бабка-то совсем стара стала. Заговаривается. Откуда у нее два Федора образовалось…»

Людмила Колбасова