#наночьглядя

Мать

– Киса-киса, – звала бабка Пелагея. – Куда же ты опять запропастилась?
Маленькая сухонькая старушка в белом платочке стояла на деревянном крылечке с тремя покосившимися ступенями и глядела окрест.
Её дом на окраине села, был самым обветшалым. Редко, где проглядывала ещё не до конца облупившаяся зелёная краска, крошился и просел фундамент, покосились оконные рамы.
Внук – сын покойной дочки, как наведывался – всё предлагал ремонт сделать. Как-то рабочих привёз, в день крышу починили, крылечко подремонтировали, но Пелагея просила больше не затеваться. Уж больно ей утомительно всё это было.
«Дай мне, внучек, спокойно дожить, как есть», – просила она.
Он возражал, заботясь о бабке, в город к себе звал.

У него в районе дом большой – места всем хватит. И жена его – Настёна – добрейшая душа.
Но не могла Пелагея уехать: «А как Фёдор вернётся? Я же обещала дождаться».
Фёдор – это младшенький. Это её боль и горе.
Трое деток было у Пелагеи. Старшенький Алёшка военным стал, да погиб на учениях, не успев жениться. Дочку Полину болезнь забрала. Но хоть замужем побывала и сыночка успела вырастить.

А вот Федя рано пошёл по кривой дорожке. И в кого только такой горячий уродился?
Драться начал, как только ходить научился. Как, что не по его: ревёт, аж зубами скрипит от злости, всё вокруг раскидает, ногами топает.
Пелагея с ним и лаской, и ремнём – ничего не помогало. А как подрос – подворовывать начал.
Плакала мать: «В голодные годы ни одного колоска с поля не принесла. Вовек ничего чужого не брала. Был бы отец…».
Но отца война – проклятая не пощадила.

И понеслось!..
Колония за колонией: для несовершеннолетних, общего, а потом и строгого режима. То кража, то разбой. А последний срок за убийство дали.
Федя решительно отказывался, но никто ему не верил. А мать поверила. К следователю ходила.
Тот выслушал:
– Вы – мать. Я понимаю, но факты говорят об обратном.
– Вот именно, я – мать!.. Я чувствую его, знаю. Не убивал он. Ищите.

Но никто не искал. Посадили её Фёдора на десять лет. С тех пор минуло уже… дай Бог памяти, почти четверть века.
«Мать, не убивал я. Ты верь мне. И дождись!» – просил он прощения, сидя за решёткой в зале суда, и вытирал глаза крупной мужицкой ладонью, оставляя рубцы на сердце матери.
Вот она и ждала. Разве могла уехать?
А от сыночка за все время ни единой весточки.

Сельчане жалели Пелагею:
«Поезжай в город. Поживёшь королевой. Уж сколько тебе мучиться? Одна в селе за водой ходишь на другую улицу».
Кто посмелее, в глаза говорили, что зря Федьку ждёт – сгинул уж давно где-то.
А она не обижалась. Сердцем чувствовала, что живой. Ждала и верила.

Да вот этой зимой стал вдруг во сне приходить. Маленьким…
Заберётся к ней на колени:
«Мамка, согрей меня. Замёрз я».
Обнимет, душа замрёт от счастья и… просыпается.
Страх закрался в сердце. Пошла к отцу Михаилу.
«Сны – они от лукавого, – научал тот. – Не бери в голову. Молись».
И весь сказ…

– Киса-киса, Мурочка, – звала Пелагея и, устремив взгляд вдаль, осеклась на полуслове.
«Федя», – выдохнула и побежала навстречу.
Платок скинула, седые жидкие волосёнки растрепались. Плюшевый жакет расстегнула на ходу, длинная юбка путается в ногах.
Добежала и упала на руки потрёпанного мужика с рюкзаком за плечами.
– Сынок! – обняла, чуть дыша.
Торопливый шаг больных старых ног и бегом-то не назовёшь, но вместе с волнением лишил он Пелагею сил последних.
Поднял Фёдор мать на руки, как ребёнка, и понёс в избу…

Смотрит она на седого, в глубоких морщинах, изнурённого пожилого человека с большими заскорузлыми руками в наколках и почерневшими ногтями, и совсем не узнаёт своего Феденьку.
А мужчина улыбается, гостинцы, подарки достаёт из рюкзака:
– Держи, мать, – и накидывает на плечи большую пуховую шаль и платок Павлово-Посадский из тонкой шерсти в диковинных узорах.
Пелагея и так слаба глазами была, а тут от волнения вообще ничего не видит.
Да слёзы, что годами копила, так и льются, так и льются…

– Что ж это я сижу, глупая, – спохватилась и заметалась по избе.
К соседям забежала