ЖЕНСКИЕ ПОСИДЕЛКИ

«Я пришла к подруге без предупреждения и услышала из кухни: “Только ей не говори, она обидится”»


Я сначала даже не поняла, что речь обо мне.


Мы с Галиной дружили почти тридцать лет. Не каждый день созванивались, конечно, у обеих свои дела, мужья, дети, внуки. Но если что-то важное — всегда друг к другу.


В тот день я ехала из поликлиники и решила зайти к ней по дороге. Купила небольшой пирог, поднялась на третий этаж и позвонила.


Дверь оказалась не заперта.


— Галю? Это я! — крикнула я из прихожей.


Ответа не было.


Я сняла куртку, поставила пакет на тумбочку и уже хотела пройти на кухню, когда услышала голос её сестры:


— Только ей не говори, она обидится.


А Галя ответила:


— Да я и не собиралась. Зачем человеку настроение портить?


Я замерла.


Никогда не думала, что в шестьдесят лет можно стоять в чужой прихожей и чувствовать себя школьницей, случайно услышавшей, как подружки обсуждают её за спиной.


Я нарочно громко кашлянула.


На кухне сразу стало тихо.


Через несколько секунд выглянула Галя.


— Ой! А ты когда пришла?


— Только что, — соврала я.


За столом сидела её сестра Тамара, рядом стояла открытая коробка конфет и две чашки.


Все трое вели себя так, будто ничего не произошло.


Мы поговорили о даче, о ценах, о том, что у Тамары снова сломался чайник. Я улыбалась, кивала, но внутри всё чесалось от одного вопроса.


Что именно мне не хотели говорить?


По дороге домой я перебрала всё.


Может, Галя обиделась на меня за что-то?


Может, кто-то из общих знакомых что-то сказал?


Может, речь вообще не обо мне?


Но почему тогда они так замолчали?


К вечеру я уже сама себя довела до такого состояния, что муж не выдержал.


— Ты третий раз ставишь чайник и третий раз забываешь налить себе чай. Что случилось?


Я рассказала.


Он пожал плечами.


— Позвони и спроси.


— Вот ещё. Чтобы они поняли, что я подслушивала?


— Тогда не мучайся.


Легко сказать.


На следующий день Галя сама написала: «Ты вчера какая-то странная была».


Я смотрела на сообщение минут пять, потом набрала:


«Потому что услышала вашу фразу про “ей не говори”».


Ответ пришёл почти сразу:


«Господи. Так ты всё слышала?»


У меня даже ладони вспотели.


Через минуту зазвонил телефон.


— Ты только не начинай придумывать, — сказала Галя вместо приветствия.


— Я уже всё придумала.


— Конечно. Поэтому и звоню.


Оказалось, неделю назад они встретили нашу общую знакомую Ларису.


Та похвалилась, что собирает всех девчонок с бывшей работы на юбилей.


Всех, кроме меня.


— Почему? — спросила я.


Галя замялась.


— Она решила, что ты всё равно не придёшь.


— С чего?


— Потому что ты последние два раза отказывалась от встреч.


Я даже рассмеялась.


— Один раз я сидела с внуком. Второй раз у Виктора температура была. Это теперь значит, что меня можно вообще не звать?


— Вот именно это я Тамаре и говорила.


Стало одновременно легче и обиднее.


Не из-за самого юбилея.


Я даже не была уверена, что пошла бы.


Обидело другое: за меня уже решили.


Вечером я нашла номер Ларисы и позвонила сама.


Разговор вышел неожиданно спокойным.


— Ой, я думала, ты сейчас совсем не любишь компании, — сказала она.


— Ларис, если я не прихожу один раз, это не значит, что меня больше не надо приглашать.


Она помолчала.


— Справедливо.


Через два дня мне пришло сообщение с адресом кафе и временем.


Я всё-таки пошла.


И знаете, что самое смешное?


Весь вечер я сидела рядом с той самой Тамарой, которая случайно устроила мне два дня нервов одной фразой.


А Галя потом шепнула:


— Хорошо, что услышала.


Наверное, она была права.


Иногда неприятная случайность оказывается полезнее вежливого молчания.

Так и было🙂

После первого снега тесть собрался один съездить на закрытую дачу, посмотреть, не продавило ли крышу, и Лариса полвечера думала, как сделать так, чтобы он поехал не один.
Запретить отцу она не может: ему 68, «Нива» и права у него свои, и на «не езди» он поедет назло. Предложить, чтобы я его отвёз, тоже нельзя. Скажет, что пока сам водит, в шофёрах не нуждается, и обидится на неделю.Поэтому Лариса позвонила ему и сказала, что мне нужно забрать с дачи наши банки, а погреб у него на замке с секретом, и без него я не открою. А мне сказала: попроси папу съездить с тобой за банками, и чтобы он думал, что это ты без него не справишься.Я попросил. Тесть вздохнул и сказал, что раз я без него никуда, поедем на Гранте: «Ниву» жалко гонять ради чужих огурцов.На даче всё было в порядке: крыша целая, вода слита, мыши не заходили. Тесть обошёл дом два раза, постучал по водостоку и проверил каждую ставню, а чай мы пили из термоса прямо на крыльце, в куртках. Замок на погребе тесть открыл за полминуты, и я честно не понял как. Банки погрузили в багажник, двенадцать штук.Уже на трассе тесть сказал, глядя в окно, что Лариса с детства так делает: если за кого-то боится, придумывает ему дело. Пусть думает, что получилось.Вечером Лариса спросила, как съездили. Тесть сказал, что помог мне с банками. Я сказал, что тесть мне помог. Что он всё понял ещё у подъезда, Ларисе не скажем ни он, ни я.

Было?🙂

Спасибо Вам, добрые люди, за помощь дедушке🙏

Дочь пришла из школы и сказала, что на чаепитие в конце четверти мой пирог нести нельзя: родительский комитет разрешил двадцати шести семьям только магазинное, в упаковке с составом.
Шарлотку с брусникой сын носил учителям на День учителя, и её съели до крошки. В родительском чате мама из комитета написала, что домашнее нельзя по правилам, а если у кого-то аллергия или живот, отвечать будет она. Под сообщением стояло двадцать сердечек и ни одного вопроса.Я написала: «Состав моего пирога: яйца, сахар, мука, брусника, масло. Упаковка - пакет из-под батона. Срок годности - до большой перемены».Через минуту чат проснулся. Одна мама написала, что все мы выросли на домашнем и живы. Другая - что у её сына аллергия на орехи и она не знает, кто что кладёт в пироги. Третья прислала фотографию торта, который пекла на прошлое чаепитие и который, оказывается, тоже был нельзя. Мама из комитета ответила всем одной фразой: правила не мои. Чьи, не написала.Спорить дальше я не стала. Купила рулет с вареньем за двести сорок рублей, в упаковке, с составом на двадцать строк, половину которых я не выговорю. А пирог испекла всё равно, для дома.Рулет в классе, по словам дочери, съели наполовину. Пирог дома съели целиком, и половину - её одноклассницы, которые зашли после чаепития за учебником.Домашнее на школьный праздник - можно или правильно, что только магазинное?

Вот это застолье! Как душевно поют, до слез 😥

- Света, мы кушать хотим! Хватит уже лежать! - раздался над ухом недовольный голос мужа.
Голова раскалывалась, горло жутко болело, нос заложен! Попыталась встать - тело как-будто ватное. Не удивительно, что она заболела.Всю неделю стояла жаркая погода, а вчера, ближе к вечеру пошёл снег с дождём. Весна... Такси вызвать не получалось, что в такую погоду и не удивительно. Пришлось с работы добираться на маршрутке. 30 минут ждала автобус, который оказался полным. Еле как втиснулась в салон, уже хорошо. Потом ещё от остановки пешком идти пришлось не мало.
Хотя она просила мужа забрать её по пути.
- Светуль, мы с Артёмкой заехали к маме. Будем поздно. - сообщил ей Виктор.
Как всегда..В общем, домой Света попала поздно, вся промокшая и замёрзшая.
Посмотрела на время - 8 утра. Суббота.
- Витюш, принеси градусник, пожалуйста! - попросила женщина.
- Ты чего? Заболела? - удивился Виктор. - А как же завтрак?
- Давайте сами? - попросила жена.
- Как сами? - не понял мужчина. - А Артём?
- Парню уже 10 лет! Да и ты взрослый мужик. Приготовьте яичницу? Пусть тебе сын поможет. Я же его учила готовить, он большой уже.
- Ты парня учила готовить? - воскликнул муж.
- Да. А что такого? Он целыми днями в телефоне. Ничего не хочет делать. - пожала плечами Света.
- Ты совсем больная? Он же мужик! Мужчина не обязан готовить, как и учиться этому! Это ваше, бабское дело! - разозлился Виктор. - Так, ладно! Мы к родителям поедем, раз тебе не до нас. Завтра вечером приедем.
И мужчины, быстро собравшись, уехали к родителям Виктора.Светлана с трудом встала, нашла градусник, включила чайник и задумалась...
"Почему так случилось? Когда она упустила тот момент, когда муж мог спокойно приготовить не только себе, но и ей, когда во время болезни они заботились друг о друге? Когда всё изменилось? Почему вдруг резко все домашние дела вдруг стали её обязанностью?"
Запикал градусник - 39,2.
Молодая женщина выпила лекарства и отправилась спать дальше!Чуть позже её разбудил телефон. Звонила мама:
- Светуль, а ты чего не отвечаешь? Я привыкла, что ты утром звонишь - потеряла тебя. - переживала Виктория Александровна.
- Мам, приболела немного. Выпила лекарства и снова уснула. - прохрипела Света.
- Ага, немного! А Витька где? С Артёмом у мамаши своей опять? - ворчала мама.
- Уехали с Артёмом. Чтоб не заразиться. - вяло ответила дочь.
- Сама-то в это веришь? Чтоб не заразиться... Скажи уж, чтоб не перетрудиться, а то вдруг посуду придётся помыть самому! - злилась женщина.
- Ну, мам! - хотела возразить Света, но ей не дали. Да и она сама всё прекрасно понимала.
- Не мамкай! Имею право злиться. Я тебя замуж отдавала, а не в рабство! Температуру мерила?
- Ага. Высокая утром была. Сейчас полегче, вроде. Только сил нет. - пожаловалась дочка маме.
- Лежи! Сейчас папа тебя заберёт. Буду на ноги поднимать! Не дело это - одной болеть. Жди. - и Виктория Александровна отключила вызов.
Светлана тихонько встала, умылась, собрала необходимые вещи, свой ноутбук, и уже готовая встречала отца.
- Ой! - схватился отец за сердце, когда увидел дочь.
- Что, папа? Что с тобой? - перепугалась молодая женщина.
- А! Это ты! - мужчина спокойно забрал у дочери сумку. - Я уж думал смерть свою нашёл! Бледня бледнёй!
- Папа! Ты зачем так пугаешь? - улыбнулась дочь. - Поехали?
- Поехали. Держись за меня. А то ветром сдует, ищи потом тебя! - мужчина бережно помог дочери сесть в машину. - совсем худая, измученная какая-то. Нет, дочь, мать права, как будто в рабство тебя отдали. Ты прости, конечно, но выглядишь ты так себе!

B кoридоре больницы жeнщина лет 40 кричала на врача. Онa подпрыгивала пeред ним, махала руками, даже пытaлась его удaрить.- Как Вы посмeли? Кто дал Вам право? Я Вас засужу. Да ей о здоровье надо думaть после оперaции. А Вы ей, а Вы им ... Как Вы могли? Да я Вас ... Вы, Вы...Он мoлча слушал. Потом отвeтил.- Вы что, действительно не пoнимает? Вашей дочери 18. Она имеет право на собственные решения. В кoнце концов, он и она имеют право на свoи нeсколько дней счастья.Они разговаривали посередине кoридора, а я пыталась их обoйти.У врача были большие руки с длинными пальцами, и выстyпающими венами. Ответив женщине, он развернулся к ней спиной, и пошел. Она побежала за ним, а потом вeрнулась.- Он, он... он вчeра дал им справку, а сегодня они уже расписались.- Так это же счaстье, - ответила я, - Ваша дочь зaмуж вышлa.- Не нyжен мне этот замуж, и зять такой не нужен. Да что Вы вообще пoнимаете? Да с кем я рaзговариваю?Она исчeзла.А я пoшла на свадьбу, ту самую, так получилось. Рядoм с онкoлогической бoльницей.С десяток гостей. Большой торт, фрукты, сыр. Еще что-то. Пoтом, на белом лимузине, подъехали молодые. Она, в белом платье и красивoм пепельном парике, тoнкая, почти прoзрачная. На костылях. Он - в свeтло-сером кoстюме, с пустым рукавом, бледный, высокий юноша. Мы их поздравляли. Зoлотые кольца блестели на их пальцах. Рoдители жениха рoняли слезы. А со стoроны невесты была только бабушка и oдна подруга. Мoлодые целовались и смeялись. Шампанское пузырилось в бокалах. Водитель лимузина нажимал на гудoк...Она умерла через 4 месяца. Он пережил ее на 3 дня...Его мать посмoтрела на два холмика и разжала руку. Два обручальных кoльца блестели на ладони.- Он умeр спокойно. Позвал меня, и сказал, что ему пoра к ней. Вздoхнул и всe.- Соболезную - ответила я.- Знаете, - прoшептал врач, - я оперировал ее 4,5 часа. А его - 3. Шансов практически не было. Меньше сотой процента. Я задаю себе вопрос, стоило ли? Можeт быть я тoлько продлил их мyки?У меня не было вопросов, и не было ответoв. Я просто вспоминала белый лимузин с дурацкой куклой, oбсыпанных мишурой, целующихся молодых, пyзырьки шаманского.И eго слова: " они имеют право на свои несколько дней счaстья".Автор: Елeнa Aндpияш
Цените жизнь. Каждый ее день. Кто-то не имеет такой роскоши...

Я привезла из города грудную дочку, и сорок лет вся улица гадала, от кого я её нагуляла. Правду привезла незнакомка из Новосибирска.

Автобус высадил меня у поворота на Устьево в начале сентября, и до деревни я шла пешком, через поле, по жнивью.

Несла дочку на руках, в одеяле, перевязанном лентой. В другой руке сумка: пелёнки, бутылочки, банка смеси, которую в городе достала через знакомую. Дочке было три месяца. Она спала всю дорогу, а на подходе к деревне проснулась и заплакала.

У колодца стояла Зинаида Кротова с вёдрами. Увидела меня. Поставила вёдра на землю.

— Нинка? Ты, что ли?

— Я.

Зинаида подошла поближе. Заглянула в одеяло.

— Это чьё?

— Моё.

Зинаида посмотрела на меня. На дочку. Опять на меня. Я видела, как она считает. Уехала я в октябре прошлого года. Вернулась в сентябре. Одиннадцать месяцев.

— Твоё, значит, — сказала она. И подняла вёдра.

К вечеру об этом знало всё Устьево.

Мне тогда было тридцать два года.

Замуж я вышла в двадцать шесть, за Виктора Горшкова, шофёра с автобазы. Хороший был, весёлый, на гармошке играл. Шесть лет мы прожили вместе, и шесть лет у нас не было детей.

Сначала ждали. Потом ездили в райцентр, к врачам. Потом в Иваново, в областную. В восемьдесят втором мне сделали операцию. После операции врач, пожилая, усталая, сказала мне в коридоре, не глядя в глаза:

— Детей у вас, Нина Ивановна, не будет. Никогда. Простите.

Я вернулась домой и сказала Виктору. Он долго молчал. Потом обнял меня и сказал: «Ничего, Нинок. Проживём».

Прожили ещё три года. А в восемьдесят пятом, весной, Виктор уехал в Ярославль, на заработки. Через месяц прислал письмо. Короткое. Что встретил там женщину, что она ждёт ребёнка, что он не вернётся. Что прости.

Я не простила. Но и не плакала при людях. Мама не велела.

А у колодца потом рассказывали, что Витька Горшков сказал на прощание мужикам у гаража: «Пустая она. Какая с пустой жизнь».

Пустая. Это слово я носила потом много лет.

Фельдшер наш, Иван Ильич, единственный в деревне знал, что со мной. Он меня и в райцентр отправлял, и выписки мои читал. Встретил меня однажды у медпункта, когда Виктор уже уехал.

— Нина. Ты как?

— Живу, Иван Ильич.

— Ты не слушай их, — сказал он. — Мало ли кто что у колодца.

Меня тогда жалели. Вся деревня. А жалость в деревне хуже злобы. От злобы можно отбиться. А от жалости только спрятаться.

Осенью восемьдесят пятого я уехала. В Иваново, к маминой сестре, тёте Шуре. Сказала в деревне, что еду лечиться. Что есть в области профессор, который берётся.

Лечиться я не ехала.

Я поехала за ребёнком.

Мама знала. Только мама. Я ей сказала в сентябре, на кухне, ночью. Она выслушала, долго молчала. Потом сказала:

— Езжай. Только привези.