Истории из жизни

Этот морозный январский день
стал страшным для нашей семьи. Мы с подругой гуляли по заснеженной улице, разговаривая о своих дочерях. У подруги дочь была разведена, а моя Элина счастливо встречалась с замечательным молодым человеком. Дело шло к свадьбе.
Я поглядывала на часы — у мужа на работе подходил к концу обеденный перерыв. Он всегда звонил мне в это время. Когда раздался звонок, сердце почему-то предательски замерло. Оно как будто остановилось, когда я услышала голос юриста организации, где работал супруг:
— У Валерия Михайловича случился сердечный приступ...
Не дослушав, сразу спросила:
— Он жив?
И получила такой же короткий ответ:
— Нет.
Мой спокойный мир в одночасье просто рухнул. Медленно бреду назад к дому и делаю звонки дочери, сестре и другим родственникам. Дочь приезжает за мной на машине, и мы едем в город. Осмыслить произошедшее до поры невозможно.
Элина горестно произносит:
— Интересно, о чем папа думал в последние минуты жизни.
Эта мысль застревает в моей голове и кажется теперь самой важной. Ответ пришел через несколько часов самым странным образом.

Накануне, а это было воскресенье, жених дочери отпраздновал день рождения. В понедельник он в честь такого события принес на работу большой торт. После чаепития с тортом в обеденный перерыв молодого человека немного разморило, и он, подперев руками голову, слегка задремал. Тут же услышал мужской голос, спрашивающий:
— Ты за ней присмотришь?
Жених моей дочери кивнул и ударился головой о стол, отчего сразу проснулся. Странный полусон заставил его задуматься. А вскоре позвонила Элина и сообщила горестную новость. Теперь он не сомневался, кому принадлежал голос во сне. Только любящий отец мог таким образом позаботиться о своей дочери. И это было благословение на брак.

Вышла из тюрьмы, хирург устроилась посудомойщицей в ресторан...
А как только на богатой свадьбе жених упал с приступом, выбежала зечка...
Шёл 2004 год. Промышленный город бурлил новыми деньгами и новыми хозяевами жизни. Женщина, только что вышедшая из исправительной колонии, тихо устроилась посудомойщицей в элитный ресторан «Золотой Фазан».
Никто здесь не знал, что её руки, теперь по локоть в мыльной пене и жирной воде, ещё недавно уверенно держали скальпель и спасали жизни в операционной. Каждый день она стояла у глубокой раковины, оттирая чужие тарелки, пока администратор Эдуард с презрением бросал ей в спину: «Врачом, говоришь, работала? Ври дальше, зечка!» Она молча глотала унижения, привычно экономя силы, как когда-то во время многочасовых операций.
Густые тёмные волосы с ранней сединой были туго стянуты под платком, движения — скупыми и точными. Прошлое она заперла глубоко внутри, чтобы не сойти с ума от воспоминаний о предательстве мужа, разрыве с дочерью и тюремных бараках, где её однажды назвали Доктором. Ресторан жил своей шумной, блестящей жизнью. Сюда приезжали тратить огромные деньги, отмечать удачные сделки и праздновать роскошные свадьбы.
А она продолжала мыть посуду — день за днём, смена за сменой, пряча под мокрым халатом то, что когда-то делало её настоящим врачом.
И вот настал вечер самой пышной свадьбы года. Сын местного богача Бориса Михайловича женился с королевским размахом. Зал сиял хрусталём, звучала живая музыка, гости в дорогих нарядах поднимали бокалы.
Всё шло идеально, пока вдруг…
Жених не упал с приступом, и выбежала зечка…

— Тебе показалось. Мало ли похожих людей? Не помню никакой Ленки. Лучше ужин погрей, — раздражённо бросил Антон.

Инна поджала губы и ушла на кухню.
«Не помнит… Ага», — думала она.

Он ведь со школы был влюблён в Лену. Даже после свадьбы хранил её фотографию. Когда Инна нашла снимок — разорвала на мелкие кусочки. Тогда они так поссорились, что Инна ушла к родителям. Спасло только то, что она узнала о беременности.

С тех пор тему не поднимали.

Но спустя годы Антон «завис» в соцсетях. Постоянно переписывался, смеялся, запаролил телефон и компьютер. Стал задерживаться на работе.

Инна сходила с ума. Кабель резала, интернет не оплачивала, свет выключала — всё напрасно. Муж только грубил и хлопал дверями.

Однажды она решила: пусть выбирает — семья или интернет.

Вернувшись домой вечером, Инна увидела мужа лежащим на диване в темноте.
— Чего без света сидим? — съязвила она.

— Мне плохо… Я серьёзно болен, — дрожащим голосом сказал Антон и протянул заключение врачей.

У неё навернулись слёзы.
— Продадим квартиру, будем лечиться…

— Нет. Мне уже не помочь. Квартиру я отпишу Ленке. Ей нужнее.

Инну будто ударили.
— Той самой Ленке?!

— Да. Кто знает, как бы сложилась наша жизнь…

Она молча собрала вещи и уехала к матери.

Три месяца жила как в тумане. Сын Алёшка иногда ездил к отцу.
— Мам, папка совсем слёг. А эта тётка уже покупателей ищет. В хоспис его хочет отправить…

Инна только отмахнулась:
— Сам заварил — пусть расхлёбывает.

Чтобы отвлечься, она пошла с подругами в ресторан. Вернулась поздно, весёлая, с лёгкой душой.

У калитки её ждал Антон — в белой рубашке и брюках.

Инна от неожиданности закричала. Подумала — привидение. Потом схватила сумку и начала его лупить.
Выскочили мать и сын, еле разняли.

— Прости… — бормотал Антон. — Бес попутал. Я люблю тебя и Алёшку. А эту аферистку выгнал.

Оказалось, он вовсе не болен. Аппарат в больнице оказался неисправным. Таких «диагнозов» в тот день выдали нескольким людям.

Когда он пошёл уточнять результаты, выяснилось: Ленка представилась его женой. Врачи звонили ей. Она всё скрыла, надеясь заполучить квартиру и уже даже место в хосписе нашла.

Антон выгнал её.

Теперь стоял на коленях:
— Всё понял. Осознал. Прости…

Инна не спешила возвращаться. Наблюдала.

Антон изменился. Всё время проводил с сыном. Перекопал тёщин огород, возил её картошку продавать на рынок — за пятнадцать лет такого не было.

С одноклассниками перестал общаться.

А ещё оформил дарственную на квартиру на Инну — «в знак безумной любви».

Она документ приняла. Но с решением не торопится.

Всё-таки урок Ленка преподала сильный.
Шёлковым муж стал…

А стоит ли возвращаться — Инна ещё думает.

Пять лет назад моя коллега Виктория сказала мне, что молитва обладает огромной силой. Есль человек искренне о чем-то просит Господа, то он обязательно услышит и поможет. А если человек искренне раскаивается, ему продаются ошибки и грехи. Я с ней согласна, и в моей жизни происходили случаи, подтверждающие это.
Однажды после работы я пошла навестить дедушку. В тот день я сильно устала, у меня было плохое настроение, к тому же я очень проголодалась. А тут еще и дедушка начал ворчать якобы из-за того, что я к нему слишком долго шла что он меня давно ждет. Я сильно расстроилась, даже в сердцах крикнула, что больше вообще никогда к нему не приду. Сначала дедушка тоже разозлился и начал выгонять меня из дома, но потом неожиданно расплакался. Вскоре ему стало плохо — резко поднялось давление. Я очень испугалась и сразу вызвала скорую помощь, но она долго не приезжала. И тогда я вспомнила слова Виктории. Начала мысленно молиться за дедушку, чтобы ему стало легче. Вскоре его состояние улучшилось: давление нормализовалось, он поднялся с кровати и даже пошел на кухню ужинать. Скорую помощь пришлось отменить,
потому что в ней уже не было необходимости. После этого случая я сходила в храм и поставила свечку за здоровье дедушки.
Я действительно верю в силу молитвы. Мне кажется, она дает силы на преодоление жизненных трудностей.

В одиннадцать лет дети обычно играют во дворах, но у Коли Печененко безжалостно отняли право на детство — его швырнули в самое пекло реальной войны.

Для фашистских карателей этот худенький мальчишка стал живой мишенью, бесправной игрушкой для чудовищных садистских развлечений.
Его не просто избивали. Пытки отличались нечеловеческой, расчетливой изощренностью: ребенку загоняли под ногти спички, ставили к стенке, имитируя расстрел холостыми патронами.

Страшнее всего были показательные повешения: на шее затягивалась петля, мальчик терял сознание, успевая попрощаться с жизнью, но в самую последнюю секунду хохочущие палачи перерезали веревку. Полумертвого ребенка окатывали ледяной водой и швыряли на подвал, оставляя до следующей экзекуции.

Однажды измученный детский организм не выдержал и перестал подавать признаки жизни. Каратели брезгливо выкинули изувеченное тело мальчика на улицу, словно сломанную вещь.

Именно там его, посиневшего от страшных побоев, с выбитыми зубами, но чудом дышащего, отыскали партизаны.

Пришел победный май, воцарился мир, но для Николая война не закончилась. Бесследно такие муки не проходят: в 33 года мужчину полностью парализовало. Однако дух того, кого не смогли уничтожить нацисты, оказался крепче искалеченного тела.

Будучи абсолютно неподвижным, Николай боролся. Он зажимал ручку в зубах и писал — медленно, превозмогая боль, выводя букву за буквой.

Шестьсот исписанных школьных тетрадей превратились в пронзительную, обжигающую книгу «Опалённая судьба». Это леденящее душу свидетельство о войне, увиденной глазами замученного ребенка.

Николай ушел из жизни в 1987 году. Но он успел сделать главное: оставить нам жестокую, неприкрытую правду. Его история — это рассказ не о блеске медалей или красивых атаках, а об истинном лице фашизма. И о том, что даже разбитое, обездвиженное тело не властно над великой силой человеческого духа.

Произнося привычные слова «Никто не забыт», мы обязаны вспоминать именно таких мальчишек, как Коля Печененко. Он не был ни солдатом, ни командиром — он был просто ребенком, принявшим на себя удар страшной войны. Его 600 тетрадей, написанных стиснутыми зубами, — это святое послание нам, живущим сегодня.

Чтобы помнили. И чтобы никогда не допустили повторения.

В 72 года мои дети внезапно вспомнили, что у них есть мать… но я никогда не забуду, как они со мной обращались.
Когда мой муж ушёл к молодой женщине, мои дети встали на его сторону.
Конечно, встали. Он был уважаемым человеком. Влиятельным. Директором крупной компании. У него были деньги, связи, дорогие ужины, отпуска за границей и новая жена, красиво улыбающаяся рядом с ним.
А я?
Я стала женщиной, которая больше никому не была нужна.
Годами они едва вспоминали о моём существовании. Ни звонков. Ни визитов. Ни вопросов о том, одинока ли я, больна ли… или вообще жива ли ещё.
О их жизни я узнавала от других людей. Мой сын купил новую машину. Моя дочь ездила отдыхать с отцом и его молодой женой. Они праздновали дни рождения, свадьбы, праздники… всё без меня.
Каждая такая новость причиняла мне боль сильнее, чем я хотела признать.
Сначала я плакала. Потом ждала. Пока однажды не перестала ждать.
Я уехала работать за границу. Начала всё с нуля. Убирала дома, ухаживала за пожилыми людьми, работала долгими часами и откладывала каждую монету.
Впервые за много лет я почувствовала то, о чём почти забыла — свободу.
Когда я вернулась домой, я уже не была той сломленной женщиной, которую они когда-то оставили.
Я сделала ремонт в квартире. Купила новую мебель. Отложила деньги на старость. Научилась пить кофе в одиночестве, не чувствуя себя брошенной. Научилась спокойно спать в тихом доме.
К тому времени у моих детей уже были свои семьи. Пышные свадьбы. Дети. Праздники. Я наблюдала за всем этим издалека и молчала.
А потом всё изменилось.
Мой бывший муж внезапно умер от сердечного приступа. Вскоре после этого всплыла правда.
Он оставил всё своей молодой жене.
Всё.
Мой сын и дочь не получили ничего. Ни дома. Ни денег. Даже ни одного обещания.
И именно тогда они внезапно вспомнили обо мне.
Сначала они приходили с маленькими подарками. Сладости. Фрукты. Тёплые улыбки. Мягкие голоса.
— Мама, как ты себя чувствуешь?
— Мама, тебе что-нибудь нужно?
— Мама, мы скучали по тебе.
Я улыбалась. Наливала чай. Слушала.
Но глубоко внутри я прекрасно знала, почему они вернулись.
Сегодня мне 72 года. Я здорова, полна сил и, самое главное, спокойна. Но недавно моя дочь начала делать намёки.
— Мама, — сказала она однажды днём, оглядывая мою квартиру, — тебе стоит подумать о будущем… о завещании...

Когда у моего брата родилась — дочка, я ужасно обрадовался. Подумать только, я теперь дядя! Дашулю, черноглазую малышку, я обожал и баловал. Лет до пяти. А далыше началась совсем другая история.
Однажды Даша, загадочно сверкнув своими черными глазенками сказала, обращаясь ко мне, всего одно слово: «Лужа». Больше ничего не добавила и объяснять не стала. Однако же случилось так, что именно в этот день я, оступившись, свалился в лужу! Я не связал свое падение с произнесенным моей племянницей словом. Однако все повторилось.
Когда я в воспитательных целях сделал племяшке выговор за шалость, Даша недовольно уставилась на меня своими черными глазами. У меня аж мурашки по телу побежали.
И вот этими чернющими глазами Даша на меня взглянула, вновь произнеся только одно слово, на этот раз - нога. А после еще улыбнулась.
Меня мороз пробрал. «Не смотри на меня так! - воскликнул я. - Ты же хорошая девочка». Даша подпрыгнула и побежала, а я бросился вслед за - ней ведь впереди была проезжая часть. Не заметил камня и, запнувшись, упал. Лодыжку обожгла резкая боль, кажется, я ее растянул. А в голове само собой обрисовалось то слово, что произнесла Даша, - нога. Мне пришлось звонить брату, чтобы он забрал ребенка, а меня довез до больницы. «Как же тебя так угораздило? - сокрушался Леха. - На ровном месте чуть не убился». Вместо ответа я спросил:
«Ты за своей дочкой ничего не замечаешь?»
-«А что я должен замечать?» - удивился брат.
-«Ну, какие-нибудь странности, - осторожно отозвался я. - Сам знаешь, какие сейчас дети».
- «Моя Дашка - умница, - хохотнул брат. - И такая послушная. Я думал, что девчонки, особенно маленькие, вредины и капризули, а моя красотка - просто прелесть».
Ну гордого отца понять можно.
-«А тебе она никаких слов не говорит?» - -«В смысле?» - не понял брат.
-«Ну обычные слова, но которые... Как тебе сказать... Сбываются», - туманно ответил я и сам понял, насколько глупо это прозвучало. Леха рассмеялся. А мне было не до смеха. Племяшку я любил, но чувствовал в ней что-то загадочно-опасное. Может, она пророчица? Но что-то мне подсказывало, что дело не в предсказании, а так сказать, в провоцировании. Я помнил взгляд ее глаз, когда Даша произносила свои слова. Хитрая мелкая проказница отлично знала, что говорить и что последует после того, как она что-то скажет. Я не шучу! История и дальше продолжалась. Посмотрит Даша на
меня чернющими глазами, скажет вроде как обычные слова, а потом они неприятностями оборачиваются - то о дверь стукнешься, о кошелек потеряешь, то на дороге подскользнешься..
А ведь она была еще совсем маленькой, что будет, когда подрастет? Она ведь могла и куда более с опасные вещи «напророчить», а не просто сказать слово «Лужа». А уж когда Даша до конца осознает свою силу... Признаюсь, я хотел с племяшкой договориться, чтобы она не произносила всех этих предсказаний. Так я ей и сказал: «Знаешь, Даша, я тебя раскусил. Ты большая хитрюга, в и слова в мой адрес произносишь не просто так. Давай с тобой договоримся, что ты так больше делать не станешь. Ты ведь понимаешь, что твои слова, сказанные нарочно, вредят?»
Ответом мне был черный взгляд. Даша все прекрасно знала и понимала, даром что ей исполнилось всего с пять лет. «А мне нравится! - заявила она. - Это весело». - «Тогда я больше не буду покупать тебе мороженое и игрушки, -пригрозил я. - Ты ведешь себя плохо. Людям вредить я нельзя!» — «Это весело!» - упрямо к отозвалась Даша, в гневе притопнув ножкой в красной туфельке.
Вы не поверите, но у меня над
головой в этот момент треснула ветка дерева и свалилась буквально в сантиметре от меня. Ох! А Дашуля стояла и улыбалась. Вот ведь маленькая ведьма!
Может, Даша и в самом деле колдунья? Но в кого она могла такой стать? В нашем роду точно никаких ведьм не было. Вероятно, у Лиды кто-то с нечистой силой знавался?

Дочь пришла в синяках. Зять ухмыльнулся: «Что ты сделаешь, старуха?»
Он забыл, что у меня три сына и семеро племянников...
— Что сделаешь, старуха? Полицию вызовешь? — Вадим откинулся на спинку кухонного уголка, лениво помешивая сахар в кружке. — Так они уедут, а я останусь. И тогда ей будет сильно хуже.
Оля стояла у раковины, отвернувшись к окну, и машинально одёргивала длинный рукав домашней кофты. На правой скуле темнел свежий синяк. Я заехала к ним без предупреждения — наготовила голубцов, положила в контейнеры и решила завезти по пути. Открыла дверь своим ключом и застала эту сцену. Вадим даже не изменил тон. Он всегда был таким — уверенным, что деньги и связи родителей дают ему право на всё.
Дочь замерла, стоило мужу потянуться за салфеткой. Она смотрела на него так, будто боялась лишний раз вздохнуть. В соседней комнате спал мой трёхмесячный внук Мишенька. Оля старалась двигаться бесшумно, лишь бы не спровоцировать новый приступ ярости.
— Собирай свои вещи и уходи, — сказала я, глядя ему прямо в глаза.
Вадим усмехнулся. Широко, искренне. Он тяжело поднялся, нависнув надо мной.
— Это моя квартира, и жена моя, — процедил он. — Сами разберёмся. А ты иди, пока сама с лестницы не улетела. Не лезь в чужую семью.
Он задел меня плечом и ушёл в зал, включив телевизор на полную громкость. Спортивный комментатор закричал о голе. Зять не считал меня угрозой. Для него я была просто назойливой пенсионеркой.
Я подошла к дочери, тронула за плечо. Она вздрогнула.
— Оля, доставай сумки. Документы, вещи, всё для Миши.
— Мама, не надо, прошу, он же обещал, что это в последний раз… — зашептала она, косясь на дверь. — Если он увидит, что я собираюсь, он тогда нас…
— Делай, что говорю.
Я достала телефон. У меня не было связей в администрации или миллионов на счетах. Но была семья. Настоящая. Я набрала старшего сына.
— Паша, бросай всё. Бери братьев. Позвони дяде Вите. К Оле. Срочно.
Я не объясняла причин. Сын сказал коротко: «Понял, выезжаем».
Мы стояли на кухне.
Я обняла дочь, слушая, как в зале зять сыто смеётся над шуткой из телевизора. Оля вздрагивала при каждом его смешке, но я держала её за руку.
Минут через сорок во дворе хлопнули дверцы машин. Много. Запищал домофон — кто-то из соседей вышел. Шаги на лестнице звучали размеренно. Без суеты.
Я бесшумно открыла дверь. Прихожую заполнили люди. Паша, за ним Илья и Антон.
А следом — племянники, человек семь-восемь, все взрослые, крепкие. Никто не ругался. Они просто стояли и смотрели внутрь квартиры.
Услышав шум, Вадим вышел из зала с недовольным лицом. Но слова застряли у него в горле. Он переводил взгляд с одного лица на другое и молчал.
Паша медленно расстегнул куртку.
Вадим попятился, споткнулся о пуфик.
— Я… мне надо машину отогнать, я там выезд перегородил… — выдавил он осипшим голосом.
Паша сделал один шаг вперёд. Вадим не стал испытывать судьбу. Он метнулся к двери, боком протиснулся мимо Ильи и бросился вниз по лестнице. Мы слышали только торопливый стук его ботинок. На тумбочке остались лежать ключи от машины и портмоне.
Никто не побежал за ним. Паша повернулся к сестре.
— Оля, где сумки? Собирайся. Мы забираем вас домой.
Из спальни раздался плач проснувшегося Мишеньки. Илья прошёл в комнату и через минуту вышел, укачивая кроху.
Остаток вечера прошёл в спокойной суете. Сыновья и племянники снимали чемоданы, складывали вещи, выносили коробки. Никто не обсуждал случившееся. Просто забирали сестру под защиту.
Когда наша колонна отъезжала, окна квартиры на пятом этаже были тёмными. Иномарка Вадима так и осталась стоять на парковке.
Прошло время. Следы на лице дочери зажили. Она перестала вздрагивать от резких звуков, начала строить планы. Вадим не рискнул приехать за вещами сам. Через два месяца какой-то адвокат забрал у Паши документы на машину и подписал бумаги о разводе.
А сегодня вечером мы сидели на моей кухне. За окном стемнело, на плите закипал чайник.
Я смотрела на них и понимала: нам не нужно ничего доказывать или мстить.
Мы просто рядом. И этого хватает.

Невестка уже выбрала мне комнату в интернате, думая, что я ничего не слышу и ничего не сделаю
Чай уже остыл, а я всё сидела за столом.
Кухня тихая. Дети уснули – Полинку я уложила в восемь, Лёшу в половину девятого. Антон закрылся в комнате, он всегда после ужина уходил в телефон, и я давно перестала обижаться. А Кира куда-то вышла в коридор – я услышала, как застучали каблуки по паркету. И дома она ходила на каблуках. Невысоких, сантиметра три-четыре, но я всегда узнавала её шаги. Тук-тук-тук. Быстро, отрывисто, как будто куда-то опаздывает. Кира вообще всё делала быстро – говорила, решала, поворачивалась. Ведь я к этому привыкла за девять лет.
Я провела пальцем по клеёнке. Маки на ней давно выцвели – были ярко-красные, стали розовые, а кое-где и вовсе белые. Я купила эту клеёнку ещё при Викторе. Он тогда сказал: «Зин, ну маки – это же на кладбище». А я ответила: «Маки – это лето». И он махнул рукой. Виктор всегда уступал мне в мелочах. В крупных – тоже, если подумать. Но крупных давно уже не было.
За этим столом сидели все. И Виктор – пока был жив. И маленький Антон – когда делал уроки, высунув язык от усердия. И Лёшка – когда я учила его рисовать кораблики. И Кира – когда пришла в первый раз, в мае, девять лет назад, и я поставила ей тарелку борща, а она сказала: «Ой, как вкусно, я сто лет домашний не ела». Голос у неё был такой, что хотелось кормить её ещё и ещё. Высокий, с тянущимися гласными на конце, и казалось, что каждая фраза – это вопрос, даже когда это не вопрос. Я тогда подумала – бедная девочка, мать далеко. И я была права. Мать Киры жила в Саратове. Они почти не общались. А Кира очень тянулась ко мне – и мне это нравилось. Мне очень нравилось.
В груди что-то потеплело, как всегда, когда я вспоминала то время. Я закрыла глаза и увидела – зима, восемь лет назад. Я поскользнулась у подъезда, упала на руку – запястье хрустнуло, и я тут же поняла: перелом. Два дня лежала дома, потому что не хотела беспокоить. А на третий день приехала Кира. Без звонка, без предупреждения. Просто позвонила в дверь, я открыла, а она стояла на пороге с кастрюлей бульона.
Две недели. Каждый день. Она приезжала с утра, варила суп, помогала мне мыться, перевязывала руку. И я стеснялась – мне же за шестьдесят, и вот молодая женщина моет мне голову над ванной. Мне было очень неловко. А Кира говорила: «Мам, ну бросьте, что я – чужая?» Антон заглядывал по вечерам на полчаса, а Кира – с утра до обеда. И однажды она наливала мне чай вот за этим самым столом, на этой самой клеёнке, и сказала: «Мам, вы мне как родная. У меня же своей мамы, считай, нет».
Я тогда заплакала. Наверное, это было глупо. Но я так долго была одна. И вдруг – дочка. Та, которой у меня никогда не было. Я положила руку ей на ладонь и сказала: «Ты мне тоже как дочка». И Кира улыбнулась – широко, открыто.
С тех пор я так её и называла. Дочка.
И вот теперь дочка стояла в коридоре и говорила по телефону. Голос – тот самый, высокий, с тянущимися гласными. Но слова были другие.
– Нет, ну я тебе говорю, я уже смотрела, – Кира говорила негромко, но дверь на кухню была открыта, а я сидела в двух метрах от коридора. – Там отдельные комнаты. Питание три раза в день. Медсестра круглосуточно. Нормальные условия, Свет, не то что ты думаешь.
Я не шевелилась. Чашка в руке – пальцы сжались на фарфоре так, что побелели костяшки...

Существует поверье, что данные детям при рождении имена определяют их судьбу. Поэтому в стародавние времена очень тщательно подходили к выбору имени новорожденного. Как наречешь, так и сложится жизнь человека: счастливая и в достатке либо в горе и болезнях.
У моей двоюродной прабабушки Варвары было пятеро детей: три сына, Николай, Михаил, Валерий, и две дочери - Катерина и Анна. Рассказ пойдет о сыновьях прабабушки Варвары. Всех их постигла несчастливая судьба.
В 1944 году, после освобождения Белоруссии от немецко-фашистских захватчиков, Николай подорвался на мине. Он вместе со сверстниками забрел на пустырь, где и случилась трагедия. Мальчику тогда было восемь семь лет.
Жизнь Михаила тоже оборвалась рано. Он распивал спиртное в компании товарищей, и между молодыми людьми вспыхнула ссора, переросшая в драку. У кого-то из собутыльников оказался с собой нож, которым он пырнул Михаила. Молодой человек скончался на месте.
Третий сын прабабушки Вари, Валерий, отслужил в армии, устроился на работу, женился. В семье родились трое детишек: дочь Марина, и сыновья — Николай и Михаил. Валерий решил назвать мальчишек в память о погибших братьях. И сыновья Валерия, можно сказать, повторили судьбу своих тезок. Николай не дожил до подросткового возраста - утонул в искусственном водоеме. А Михаил с юности начал прикладываться к бутылке, со временем это увлечение спиртным переросло в каждодневный ритуал. Михаил пока жив, но ведет маргинальный образ жизни, нигде не работает, живет за счет престарелой матери.
Из этой истории напрашивается вывод: может, не нужно было Валерию называть сыновей в честь погибших братьев, тогда бы и жизнь у них сложилась по-другому.