С вымечка по копытечку

(ПРОДОЛЖЕНИЕ) Однажды мимо ее дома проезжал молодой король. Он возвращался с охоты, его плащ был забрызган грязью и кровью, а глаза горели огнем. За седлом висели убитые на охоте фазаны. Увидев три диковинных плода, он крикнул:
— Продай! Я велю из рубиновой сделать кубок для заморских вин, из желтой — потешную погремушку для моего шута, а серую я положу в сокровищницу как диковину. Назови цену!
Девушка покраснела и подняла на него свои ясные глаза.
— Они не продаются. У них нет цены.
— Глупая! — рассмеялся король. — У всего есть цена. Я дам тебе столько золота, что ты сможешь купить себе целую деревню.
— Мне не нужна деревня, — ответила девушка. — Если я отдам их тебе, они умрут. Разве можно продать за золото живые существа? Рубиновая умрет от стыда, став посудой для хмельного напитка. Желтая рассыплется в прах от издевательского смеха. А серая просто потеряется во тьме сундука. Моя любовь — единственное, что дарит им жизнь.
Король замолчал, удивленно глядя на девушку. Он привык владеть, брать, подчинять. Он привык, что мир прогибается под тяжестью его золота. Король впервые увидел, как что-то живое сияет не отраженным светом его монет, а собственным, внутренним огнем. Он дернул поводья и ускакал прочь со всей своей огромной свитой, егерями и охотниками.
А девушка осталась стоять на своей Земле и долго смотрела в след королю.
Наконец, наступила зима и укрыла ее огород тяжелым снежным одеялом, спрятав под собой и гордость, и тайну, и смирение. Но девушка знала: под снежным покровом также спят три ее тыквы. Следующей весной ее тыквы прорастут своими семечками и дадут новый урожай. Она подумала, что пока она – хозяйка своей Земли, пока ее сердце способно отличать рубин от крови, болотную луну от золота, а пепел от праха — тыквы будут жить. Будут жить все ее любимые растения, деревья и цветы, а также ее новые друзья, которых она завела в этом году, – козы, овцы, коты, пчелы… И это была самая настоящая, самая тихая и вечная сказка, у которой нет нужды в счастливом конце, потому что она сама была началом и концом одновременно.

ЛЮБОВЬ К ТРЕМ ТЫКВАМ — СКАЗКА
 
В краю, где туманы по утрам путаются в кронах вековых елей, а реки несут свои темные воды сквозь торфяные болота, жила-была девушка. Она не пряла лен, не вышивала жемчугом по бархату и не ждала суженого у резного оконца. Единственной страстью ее была Земля… 
Ее огород, раскинувшийся за старой конюшней, был не просто грядками, а пестрым лоскутным одеялом, брошенным на грудь царицы-осени. Посреди буйства свекольной ботвы, укропных зонтиков и фасоли возвышались три королевы-тыквы. 
Первая была алая, цвета заката. Ее бока, тугие и лоснящиеся, хранили в себе память о беспощадном июльском зное. Она пахла пряной, терпкой корицей. Девушка любила ее за гордость. Эта тыква как бы парила над землей как воздушный шар, подставляя солнцу свои идеально вырисованные доли. В ней жила душа неприступной Клеопатры.
Вторая тыква была цвета луны — болезненно-желтая, в причудливых бородавках и глубоких складках, похожая на сморщенное лицо старой колдуньи. Она была легкой, почти пустой внутри, и при постукивании по ней издавала глухой, утробный звук, словно вздыхала о чем-то безвозвратно ушедшем. От нее веяло сыростью осенних низин и прелой листвой. Девушка любила ее за тайну. Под ее "шагреневой" кожей скрывалась не плотная мякоть, а звонкая, гулкая пустота, в которой, казалось, навсегда поселился голос холодного ветра. Она была аллегорией тоски по несбывшемуся.
Третья же тыква была цвета пепла. Серая, почти сизая, с матовой, бархатистой поверхностью, на которой никогда не выступала холодная роса. Она была самая «скромная», и пряталась в тени широких листьев лопуха. Казалось, что она впитала в себя весь дым осенних костров и всю усталость уходящего года. Девушка любила ее за смирение. В этой тихой тыкве жила мудрость засыпающей земли.
Девушка, конечно, не собиралась варить из них кашу. Она приходила к ним на закате, садилась прямо на сырую землю и делилась с ними своими мыслями. Она клала ладони на ярко красный бок первой тыквы и шептала ей о несломленной воле. Гладила бородавчатую кожу второй, выпуская на волю все свои невыплаканные слезы и несбыточные мечты. Прижималась щекой к прохладной серой плоти третьей, находя в ее молчаливом присутствии покой и смирение.