ЛЮБОВЬ К ТРЕМ ТЫКВАМ — СКАЗКА

 
В краю, где туманы по утрам путаются в кронах вековых елей, а реки несут свои темные воды сквозь торфяные болота, жила-была девушка. Она не пряла лен, не вышивала жемчугом по бархату и не ждала суженого у резного оконца. Единственной страстью ее была Земля… 
Ее огород, раскинувшийся за старой конюшней, был не просто грядками, а пестрым лоскутным одеялом, брошенным на грудь царицы-осени. Посреди буйства свекольной ботвы, укропных зонтиков и фасоли возвышались три королевы-тыквы. 
Первая была алая, цвета заката. Ее бока, тугие и лоснящиеся, хранили в себе память о беспощадном июльском зное. Она пахла пряной, терпкой корицей. Девушка любила ее за гордость. Эта тыква как бы парила над землей как воздушный шар, подставляя солнцу свои идеально вырисованные доли. В ней жила душа неприступной Клеопатры.
Вторая тыква была цвета луны — болезненно-желтая, в причудливых бородавках и глубоких складках, похожая на сморщенное лицо старой колдуньи. Она была легкой, почти пустой внутри, и при постукивании по ней издавала глухой, утробный звук, словно вздыхала о чем-то безвозвратно ушедшем. От нее веяло сыростью осенних низин и прелой листвой. Девушка любила ее за тайну. Под ее "шагреневой" кожей скрывалась не плотная мякоть, а звонкая, гулкая пустота, в которой, казалось, навсегда поселился голос холодного ветра. Она была аллегорией тоски по несбывшемуся.
Третья же тыква была цвета пепла. Серая, почти сизая, с матовой, бархатистой поверхностью, на которой никогда не выступала холодная роса. Она была самая «скромная», и пряталась в тени широких листьев лопуха. Казалось, что она впитала в себя весь дым осенних костров и всю усталость уходящего года. Девушка любила ее за смирение. В этой тихой тыкве жила мудрость засыпающей земли.
Девушка, конечно, не собиралась варить из них кашу. Она приходила к ним на закате, садилась прямо на сырую землю и делилась с ними своими мыслями. Она клала ладони на ярко красный бок первой тыквы и шептала ей о несломленной воле. Гладила бородавчатую кожу второй, выпуская на волю все свои невыплаканные слезы и несбыточные мечты. Прижималась щекой к прохладной серой плоти третьей, находя в ее молчаливом присутствии покой и смирение.